Sergey Moreino  (Сергей Морейно)
Translator

on Lyrikline: 48 poems translated

from: nemščina, ruščina, latvijščina, litovščina, poljščina to: ruščina, latvijščina

Original

Translation

Berlin. Sublunar

nemščina | Wolfgang Hilbig

Die Zeit ist wieder eingekehrt in Berlin
und die Hochstapler defilieren in der Oranienburger Straße
um Mitternacht gen Himmel deutend: die Zeit
ist retour aus dem Exil.

Die ganze Stadt in den Fesseln silbergrauer Magie
der Vollmond rollt: und wir die Marionetten seines Lichts –
Unwirklichkeiten die uns glänzend informieren.
Wir und die Toten
      über Schattengräben wandelnd
wir sprechen uns ein letztes Mal die Unsterblichkeit zu.
O dieser stark leuchtende Staub zwischen den Investruinen
und welcher April noch so kurz vor dem dritten Jahrtausend!
Wir wollen nicht mehr weiterzählen

die grünen Wasser in den alten Häusern brennen langsam ab.

© Wolfgang Hilbig
from: unveröffentlichtem Manuskript
Audio production: 2003 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Берлин. Подлунное

ruščina

Время снова заглянуло в Берлин

и трикстеры фланируют вдоль Ораниенбургер-штрассе

полночным пальцем в небо тыча: время

вернулось из изгнанья.


Весь город в путах серо-серебристой магии

сплошное колесо луны: и мы марионетки его лучений –

эфемерид, что нас блестяще просвещают.

Нами и тенями

            исхожены фантомные траншеи

в последний раз мы оделяем друг друга бессмертием.

О эта яркость пыли среди не довозведенных монстров

и какой апрель еще так близок к третьему тысячелетию!

Нами приостановлены подсчеты


зеленым водам в старых ульях неспешно сгорать дотла.

Translated by Sergey Moreino

Natureingang

nemščina | Wolfgang Hilbig

Ach wenn April mit milden Schauern
des Lebens dürre Adern bis zur Wurzel badet
und Zephyrs süßer Atemhauch die Triebe all
in Wald und Feld zu kurzem Dauern ladet
und schon die junge Sonne halb den Bogen
vom Widder bis zum Stiergehörn durchzogen
und wenn Erinnerung aus fließendem Verfall
den Blick erhebt:
wie Vögel nachts mit offnen Augen schlafen –
o dann beginnt die Zeit auch mir den Sinn zu weiten:
Vergangenheit die nicht gelebt
Winter da wir uns nicht trafen
sind nichtig wenn ein altes Herz sich neu erhebt.

Noch mit gebrochnen Lyren und vom Frost verstimmten Saiten:
auf deinem Ufer
blumenreich
entfaltet von Gezeiten
muss ich mit Sonnenlicht gerüstet dir entgegenreiten.

© Wolfgang Hilbig
from: unveröffentlichtem Manuskript
Audio production: 2003 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Кентерберийское

ruščina

Ах ежели Апрель в сырой красе

сухие жилы Марта до корней омоет

и сладкий дух Зефир растенья все

в лесу и в поле наскоро настроит

а там и юный Гелиос взяв вожжи

от Овна полпути к Тельцу проложит

и ежли взором память кавардак сей

вдруг озарит:

так птицы ночью глаз не закрывают –

o вот и пробил мой час взбодрить стихами прозу:

Январь что нами не испит

Февраль что прозевал нас

бесправны ежли старое сердце озарит.


Как прежде с лирой и струной расстроенной морозом:

в твоей вселенной

полон роз

Селеной водоносной

с тобой на встречу мне лететь в доспехах Гелиоса.

Translated by Sergey Moreino

Die Blumenbetrachtung

nemščina | Wolfgang Hilbig

Fuhren hinaus in den Garten der Herrin
samstags: ich fuhr mit
über Preußens Chausseen
brechend voll von den Kohorten aus Chrom und Blech
umdröhnt von der Freiheit stinkreicher Untertanen –
immer gewärtig jener düster-roten Abendhimmel
und des scharfen trockenen Winds vor Gewittern.
Oh dann folgt ich ihr mit Blicken dort im Garten:
und sie
wie eine Königin schritt sie durch das Licht
um ihre Blumen zu besichtigen
und mit erlesner Wägung dreier Fingerspitzen
anzuheben jedes Blütenhaupt: anzuheben leicht wie Phalli –
so sacht wie dus nicht spüren kannst nicht wahrnimmst
und leichter als es dir im Denken dunkelte am Abend
so ohne Weh:
ach wie ich träumen werde nach dem
Abzug der Gewitter
träumen wie Tau im Licht das sich im Blick der Blüten bricht.

© Wolfgang Hilbig
from: unveröffentlichtem Manuskript
Audio production: 2003 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Лицезрение цветов

ruščina

Мы к вертограду хозяйки ехали

в субботу: я эскортом

по магистралям Пруссии

забитым до отказа фалангами из хрома и жести

обреванный разгулом крезов-подданных –

вечно чуток к той мрачной алости небес

и острому сухому ветру пред ненастьем.

О в вертограде я жадными очами следил:

она же

как королева шествовала лучась

с ревизией бутонов своих

изысканно таксируя кончиками трех

пальцев каждую головку: таксируя легко как фаллос –

столь тонко как тебе не снилось чуять иль познать

и легче чем смеркались мысли твои во мраке

столь без боли:

ах так предамся я мечтам по

ретираде ненастья

мечтам росы в лучах что преломились в цветочных очах.

Translated by Sergey Moreino

Noch

nemščina | Wolfgang Hilbig

Ferne Versammlung bleicher Gedanken
die noch schweigen
von alten Grenzen abgeschirmt
vom Grenzenlosen eingeschneit –
von Zeit
und Wind bestürmt –
noch will sich nicht ihr dunkler Ursprung zeigen.

Brennende Schneegestöber flogen durch das Lampenschwanken
und eine Fußspur führte
noch unverloren übers Eis –
nichts von Erinnrung rührte sich im dunklen Weiß.

Es war der letzte Schnee aus dem vergangnen Jahr
er stellte nur den Wirbel um sich selber dar
nicht mehr: und nicht mein Ich im weißen Kreis.

© Wolfgang Hilbig
from: unveröffentlichtem Manuskript
Audio production: 2003 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Как прежде

ruščina

Дольнее скопление бледных дум

что как прежде немы

фронтьером древним обнесены

фронтами снежными занесены –

ветром

и временем разведены –

как прежде их темный исток неведом.


Пылающая замять дымилась сквозь качели латерн

и чей-то след невредимо

как прежде уводил чрез льды –

ничто не оживило памяти в темном нимбе.


То был последний снег тех прошедших лет

вихрящийся самоцентричный скелет

лишь так: никак не мое Я в белом лимбе.

Translated by Sergey Moreino

Hinter mir

nemščina | Wolfgang Hilbig

Hinter meiner Mauer
im Rücken meiner Undurchdringlichkeit
im Licht
drehen sich Gottes Spielzeuge um sich selbst …
Hinter mir diese Karusselle von Desastern: grell bemalt
und von den blauen Netzen der Sonne verhüllt
und fern in verstockter Musik.

© Wolfgang Hilbig
from: unveröffentlichtem Manuskript
Audio production: 2003 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

По-за

ruščina

Где-то за моей стеной

за спиной моей непробиваемости

луч за

лучом на своих осях игрушки Божьи…

По-за плечами эти карусели беды: звонко пестры

и зашторены синими вуалями солнца

и в хищной музыке далеки.

Translated by Sergey Moreino

Wolfgangsee

nemščina | Wilhelm Bartsch

                          ...wo wasser und asche sich gatteten... Wolfgang Hilbig

Ich folgte Verbotsschild und Schleichweg, da kam ich
noch bis an das restliche Urmeer von Sachsen,
Golmuzi, Thietmars orakelnder See,
nun blutleer, doch aschfahl ins Unland gemuldet.
Da unten am Nimmermehr-Dermaleinst-Ufer saß er
und hatte den Deubener Rauchsäulenwald
schon vor mir durchritten auf dem Rücken des Rußes.
Er wußte, was blüht unterm sächsischen Kahlschlag:
Abraum und Unzeit. Er suchte, wo blau noch die Blume,
von Beibruch umrieselt, sich fand, im Grubensumpf
rann noch die uralte Nachtsaline des Himmels
und an der Gradierwand in uns die sprühfeinen Weiber
umfingen uns gänzlich mit wassernem Weltallgeklingel.
Novalis, Erstbeschreiber des Himmelsbriketts,
und Hilbig, der stur in den Staub stieß
sein abgebrochenes Ruderblatt.

In diesem Restloch bei Deuben lag noch im Rasseln
der hungernden Espen und Birken ringsum
der wirkliche Wolfgangsee unheimlich schön.
Da wuchs mit dem Wind seine Spiegelrückseite:
so trocken und plan macht nur Kohle den Staub,
und ewig war Spätherbst am Strand von Golmuzi.
Da stak Hilbigs Boje, verwinzigt zu Blattgold,
ich schmiß einen anderen Pullenverschluß.
Wir warn schon im Rausch ohne Trinken, wir tranken
den klingelnden Rest aus der Kumpeltodflasche,
Prost, Kaschi, prost Poe! Wir tranken ganz anders
als jener Welt-Greis, der alles gleich grapscht,
und rein in den Schlund das Glück vor der Tür.

Da warnt jetzt kein Schild mehr, wo einst der See war,
da gruneln im Grund neue Birken und Espen,
doch bald verschwebt auch ihr gedrängtes Gestänge,
geht alles zur Neige im Gleichklang schon jetzt,
ein Celidon unbehauster Kohledämonen,
des schweigenden Schweins und der knirschenden Taube.
Nun spült der Atlantik den schlurrenden Angstwald
und Hochglanzitalien flaggt leer sein Azur,
ein Display, bald schwarz im Empfangsloch der Welt.
Nie mehr im Sturm wird ein Eichwald hier rumpeln,
kaum einer mehr kennen, was umgeht so blickdicht.
Glück ab, Novalis, Hilbig, Glück auf.


Letzte Fassung Juli 2020

© Wilhelm Bartsch
Audio production: Haus für Poesie, 2020

Volfganga ezers

latvijščina

...kur salaulājās ūdens un pelni...
Volfgangs Hilbigs

Es sekoju aizlieguma zīmei un aplinku ceļam, tad
nonācu līdz pat Saksijas relikta pirmjūrai,
Lommača, Tītmāra pravietojošais ezers,
noasiņojis, toties par pelnblāvu nezemi iemuldēts.
Šeit lejā Nekad-vairs-Varbūt-kādreiz-Krastā sēdēja
viņš, vēl pirms manis paspējis Deibenes
dūmstabu biezokni caurizjāt ar kvēpu ķēvēm.
Viņš zināja, kas zied zem sakšu kailcirtēm:
tukštelpa un nelaiks. Viņš skatījās, kur zieds joprojām,
ar drupiežim apkaisīts, zibēja zils, šahtas akā
debesu mūžsenais nakts vārāmais vēl ritēja
un pie gradētavas musos smalksmidzinošas sievas mūs
pagalam apstājušās ar ūdeņainām izplatījuma šķindām.
Novālis, pirmais debess brikešu aprakstītājs,
un Hilbigs, kurš putekļos spītīgi stūma
sava salauztā aira plāksni.

Šajā relikta bedrē netālu no Deibenes tarkšķos no
izsalkušiem apsēm un bērziem visapkārt guļ
pats patiess Volfganga ezers baismīgi skaists.
Šeit vējam līdzi uzpampa ūdensspoguļa otra puse:
tik sausus un plakanus putekļus dara vien ogles,
un vēlais rudens Lommačas piekrastē mūžīgi ilga.
Šeit Hilbigam šūpojas boja, smalka kā lapu zelts,
es atšāvu aiztaisāmo kārtējam polšam.
Mēs bijām jau apskurbuši bez dzeršanas, mēs dzērām
šķindošu reliktu no kalnraču dziras blašķes,
priekā, Kaši, priekā, Po! Mēs dzērām visai citādi,
nekā tas Pasaules-Sirmgalvis, kurš tūdaļ
tver visu un tieši rīklē sveiks lai dzīvotu.

Šeit nav vairs nekādu zīmju, kur kādreiz bija ezers,
šeit aug iz augsnes jauni bērzi un apses,
drīz tomēr izgaros arī to sakropļotais mietžogs,
viss jau šobrīd unisonā tuvojas beigām,
neizmitināto ogļdēmonu Celidons,
klusējošo kuiļu un balojošo baložu ainava.
Nu Atlantijas okeāns skalo baiļu čāpstošu mežu
un glancētā Itālija cilā savu tukšo azūru,
lūk, displejs iejemšanas viscaurumā nomelnēs drīz.
Nekad vairs nekādā vētrā te netrakos ozolu birze,
diez vai kāds zina, kas tur klimst tik neizdibināmi.
Novālis, nolaisties sveikā, sveikā atgriezties, Hilbig.

translated by Sergey Moreino

Der weise Weltbürger Immanuel Kant

nemščina | Wilhelm Bartsch

                                    Gedanken ohne Inhalt sind leer,
                                    Anschauungen ohne Begriffe sind blind.
                                    Immanuel Kant, Kritik der reinen Vernunft

Geht Schlag zehn zu Bett, um seinen
Körper zu füttern mit Schlaf (er
Nennt ihn „Erkenntnisbehausung“), und er weiß, der
Mensch kann fliegen nicht, doch geht er
Schritt um Schritt am Seil, das führt vom
Weltnabel Schreibpult durch dunkle Räume zur
Schlafmaschine, und Kant, die Zipfelmütze
Auf, daß seine transzendentale
Apperzeption nicht die überall lauernde
Krankheit ereile, in Filzschuhn, daß die
Tönernen Füße warm seien, auf denen
Der Gigant tappt, aber sicher
Und voran, löscht das Unschlitt-
Licht und stellt es auf den Stuhl im
Schlafgemach, dann findet seine
Linke Hand den Pfosten, wo das
Seil am Ziel, am Bett, sich endigt,
Tastet mit der Rechten ohngefähr
Seines Kissens Mittelpunkt,
Das ist das Zeichen, mit der Linken
Sich den Betttuchzipfel zu nehmen
Seiner flachen Decke, welche,
Diagonal zusammengelegt, ein
Gleichschenklichtes Dreieck bildet,
Dessen Hypotenuse Kant stets
Zugewendet ist, so kann er
Nun das rechte Bein aus dem Pantoffel
Heben und es unterm Betttuch
Steif placieren, demzufolg
Linken pedem einholn, und nun,
Jäher Abschluß eines Tags und
Ohne Zeitverlust, die Umblätter-
Hand zur Brust führn, sich bedeckend
Somit und in tiefen Schlaf jetzt
Fallen, der erquicken muß. Wer
Deutschland und die Welt versucht,
braucht Sicherheiten.



ca. 1985

© Wilhelm Bartsch
Audio production: Haus für Poesie, 2020

Gudrais pasaulpilsonis Imanuels Kants

latvijščina

Domas bez satura ir tukšas
Vērojumi bez jēdzieniem ir akli.
Imanuels Kants, Tīrā saprāta kritika

Kā likts desmitos gultā, lai ar miegu
Savu barotu ķermeni (viņš to
Dēvē par “apziņas mājokli”), un zināms viņam, ka
Cilvēks lidot nevar, toties viņš iet
Soli pa solim grožos, tie stiepjas no
Pults, pasaulnabas, pa tumšiem visumiem pie
Miegmašīnas, un Kants, naktsmici uz-
Maucot, lai viņa transcendentālo
Apercepciju šī viscaur uzglumējoša
Kaite ne pārņemtu, filca kurpēs, lai
Paliek siltas māla kājas, uz kurām
Milzis steberē, tomēr droši
Un uz priekšu, nodzēš tauku
Sveci, uz krēsla guļamtelpā to
Novietojot, tad kreisā roka to
Vārtu stuburu atrod, kur tie
Groži ap mērķi, ap gultu apvīti,
Uztausta ar labo aptuveni sava
Spilvena viduspunktu,
Un tā ir zīme, lai šoreiz ar kreiso pret
Sevi gultas segu aiz cekula pavilktu,
Plāno deķi, kas, būdams
Pa diagonāli salocīts, tādu
Kā vienādsānu trīsstūri veido,
Kura hipotenūza uz Kantu
Ir allaž vērsta, lai viņš
Var tagad izcelt labo kāju no tupeles
Ārā un to zem palaga stingri
Nostādīt, to ievērodams,
Kreiso pedem piedabūt, un lūk,
Straujš dienas nobeigums un,
Laiku nekavējot, roku, lapas
šķiramo, pie krūtīm piespiest, sevi tātad
Apsedzot un dziļā miegā tad
Iekrist, veldzējošā. Tam, kurš
Vāciju un pasauli izprovē, garantijas
Nebūs par liekām.

translated by Sergey Moreino

Wasserzeichen mit Springendem Einhorn

nemščina | Wilhelm Bartsch

2 paar Halbstiefeln – Schnallen – die wahrhaft himmlische Lust
der Tätigkeit erwacht nun mit Kraft – Mein Roman
die KohlenwercksSachen – Salinenbeschreibung und Studien:
Die Deutsche Geschichte in diesem Dürren Sommer
mit Kalkwasser – Eselsmilch – dem Granatschmuck des Auswurfs
Am anderen Ufer das Einhorn im centro des Ringens
- Thüringens – Im Salzspiegeltal letzter Traum und Erwachen:
Die lezte Verklärung beginnt wie der Silberstreif Jenseits:
Dort – am Ereignishorizont – scharren die Hufe
Am Ende ist alle Poesie Übersetzung                         

© Wilhelm Bartsch / Mitteldeutscher Verlag
from: Mitteldeutsche Gedichte
Halle (Saale): Mitteldeutscher Verlag, 2010
Audio production: Haus für Poesie, 2020

Ūdenszīme ar lēkājošo Vienradzi

latvijščina

Daži 2 puszābaki – sprādzes – darbošanās īsti debešķīgs
gandarījums pamodies kreftīgi – mans romāns
OgļraktuvesLietas – Sālsvārītavu apraksts un pētījumi:
tā ir Vācijas vēsture šajā Sausajā Vasarā
ar cieto ūdeni – ēzeļpienu – ar krēpatraugu granātkrāsu rotām
Otrā krastā Vienradzis centrējās tīri gēnos
– Tīringenē – Sālsspoguļtālē pēdējais sapnis un pamošanās:
Pēdējā apskaidrošanās sākas kā cerības stars Viņpus:
tur – pie paša notikumu horizonta – zirgnagi niez
Galu galā visas dzejas ir atdzeja

translated by Sergey Moreino

[Kunstberg]

nemščina | Wilhelm Bartsch

Klobikau nennt sich ein Kunstberg der Urknallgewalt.
Unheimlich, wie aus dem Nichts, wuchs der Petersbergbruder
über dem ältesten Landkreis von Deutschland als Wächter,
dann als ein nuklearer Zwingherr der Welt.
Leer sind seit langem die Midgardschlangensegmente,
lehrreich und scharf sind nicht länger die Sushis des Schreckens,
längst stockt die Sojasoße des Teers auf den Toren.
Was noch zu sagen ist, rieselt Beton, der auf Reis macht.
Meterdick lastet und raugelb der Stahl, doch er schwebt auch
über dem trügenden Grundbuch der Geiseltallandschaft,
wo, ist der Text hier sediert längst, was Geisel hieß, fließt,
wo schon jetzt hörbar ein Lied weht jenseits des Menschen.

       Klobikau nennt sich ein Grab der verwirklichten Träume,
       Zaubernuß, Urpferd und Tagebau, kalkiges Machthirn,
alles ist drin, von tiefst unten zuoberst. Und dennoch
wächst für die schönsten Geosekunden der Wein
über dem Geiseltalsee. Aus Südafrika fliegt nun
wieder der Bienenfresser, der Prallhang und Schüttgut
liebt und sich Heimat wie wir in das Haltlose bohrt.
Oben im Krügerpark wandern in Herden die Büsche
über den blühenden Abraum der Halde und ringsum
macht auf dem Schachbrett wie immer sich endspielbereit
       Deutschlands Mitte mit seinen alten zerwölkten Figuren.


ca. 2003/2018/19

© Wilhelm Bartsch
Audio production: Haus für Poesie, 2020

[Mākslas kalns]

latvijščina

Lielsprādziena spēku Mont des Arts saucas Klobikau.
Baismīgi, itin no Nekā izslējās bāleleņš tornim Pēterkalnā
pāri Vācijas visvecākajam apgabalam par zemessargu,
par vispasaules kodolvarmāku vēlāk.
Midgardas čūskas segmenti jau sen tukši iraid,
pamācoši un pikanti kā senāk nav vairs tie šausmu suši,
darvas sojas mērce sen sarecēja uz vārtiem.
Jāpiebilst, betons blaugzno, uzdodamies par rīsiem.
Metru biezs mokošs un dzelteni ass tērauds, notrīs taču
Āžuptāles landšafta mānīgajai zemesgrāmatai pāri,
kur, burtiem sen neelpojot, tas, ko sauc par Āzi, plūst,
kur dzirdama jau tagad dziesma viņpus cilvēka pūšam.

            Piepildīto sapņu aprakšanas vieta saucas Klobikau,
            burvju lazda, eocēna pirmzirgs, kaļķains varas prāts,
viss tur ir, no zemām dzīlēm līdz griestiem. Un tomēr
vīnogas aug visskaistāko ģeosekunžu labad
virs Āžuptāles ezera. No Dienvidāfrikas nu
atkal lido bišu dzenis, kurš stāvkrastus un gruvešus
cienī un tāpat kā mēs sev mājas nenoturīgajā urbj.
Augšā pie Limpopo klīst parkā krūmi ganāmpulkos
pāri Terikona iežu virskārtai ziedošai un visapkārt
kā vienmēr gatavojas galotni uz šaha galdiņa uzspēlēt
            Vācijas Vidus ar savām vecajām pārdriskātajām figūrām.

translated by Sergey Moreino

Sahst du Aleppo noch?

nemščina | Wilhelm Bartsch

Sahst du Aleppo noch? Ja, auch Palmyra.
Mein Herzarzt Marwan zeigt am Monitor,
Wie etwas abstürzt, scheint`s. Es ist mir gleich
Wie einst ums Herz, als ich vor Ugarit
Ins kölnerdomtiefklare Meer sprang. Fehler
Stecken schon meist im Anfang, sagt der Syrer.
Dein ungereimtes Stolpern scheint natürlich,
Wie die, in Ton gebrannt, älteste Fibel
Schon einen Rechtschreibfehler zeigt, und wo?
In Ugarit? Ja, nenn es Schutt und Asche.
Ach Syrien im Herzen, das schon aufhört
Zu schlagen in der Weltbrust, wozu wechseln
  Drei Sprachen? Frag nicht. Und acht Hochkulturen?
  Kein Arzt weiß, wie man solchen Abschied einnimmt.



  2019

© Wilhelm Bartsch
Audio production: Haus für Poesie, 2020

Vai paguvis Alepo redzēt?

latvijščina

Vai paguvis Alepo redzēt? Jā, Palmīru arī.
Mans sirdsārsts Marvāns rāda pie monitora,
Kā kaut kas tur sabrūk, šķiet. Man saraujas tāpat,
Kā toreiz, sirds, kad pie Ugaritas
Dziļskaidrā kā Ķelnes Doms jūrā lēcu. Kļūdas
Lielākoties iemanās pašā sākumā, mans sīrietis saka.
Tava mūžķēmīgā klupšana šķiet bez vainas,
Tāpat kā visvecākā fibula, iededzināta
Mālā, jau rāda pareizrakstības kļūdu, un kur tad?
Ugaritā? Jā, sauc to par plieniem un pelniem.
Ak, Sīrija sirdī tanī, kas pamazām jau pārstāj
Pukstēt pasaules krūtīs, priekš kam triju valodu
            Savstarpēja mija? Nejautā. Astoņas augstās kultūrās?
            Neviens ārsts nezina, ko uzņemties atvadoties tādējādi.

translated by Sergey Moreino

УРОК АНАТОМИИ

ruščina | Wjatscheslaw Kuprijanow

Простите
ученики
но из моего скелета
не выйдет
хорошего наглядного пособия

Еще при жизни
я так любил жизнь и свободу
что взломал свою грудную клетку
чтобы дать волю сердцу
а из каждого ребра
я пытался
сотворить женщину

Голову еще при жизни
я ломал
над вопросами жизни

Какой уж тут
череп

© Вячеслав Куприянов
Audio production: Вячеслав Куприянов, 2013

ANATOMIJAS STUNDA

latvijščina

Piedodiet
skolēni
bet no skeleta mana
labs mācību
līdzeklis nekādi nevar iznākt

Vēl dzīvam esot
es tā mīlēju dzīvi un brīvību
ka paguvu uzlauzt sev krūškurvi
lai laistu vaļā savu sirdi
bet no katras ribas
es lūkoju
uzmeistarot sievieti

Galvu vēl dzīvam esot
lauzīju par
dzīves jautājumiem

Un jūs vēl sakāt
Galvaskauss

Translation: Sergey Moreino

------ alternative translation -------



ANATOMIJAS STUNDA

Piedodiet
skolnieki
bet no skeleta mana
mācību līdzeklis
nekādi nevar iznākt labs

Vēl dzīvam esot
es tā mīlēju dzīvi un brīvi
ka uzlauzu savu krūšu kurvi
lai izlaistu savu sirdi
bet no katras ribas
mēģināju
sievieti radīt

Galvu vēl dzīvam esot
lauzīju par
dzīves jautājumiem

Kāds vairs tur
galvaskauss


Translation: Alda Barone


[Ja būtu vijole zivs...]

latvijščina | Jānis Rokpelnis

Ja būtu vijole zivs,
vai tu izzvejotu to vijoli,
iepriekš zinot, ka vijole mirs?
Mirs,
bet tomēr tavās rokās
brīdi skanēt nenorims.

Bet, kā zināms, nav vijole zivs.
Kaut gan - kas to tā noteikti zin.

© Jānis Rokpelnis
from: Zvaigzne, putna ēna un citi
Rīga: Liesma, 1975
Audio production: Latvijas Literatūras centrs, 2015

[Будь скрипка рыбой]

ruščina

Будь скрипка рыбой,
ты стал бы удить ее, видя,
что век скрипичный недолог?
Недолог,
хотя в твоих ладонях
продержится
ее голос.
Но скрипка, похоже, не рыбка.
Хотя – здесь возможна ошибка.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

[Svina gulbis peld kanāla melnajā brūcē...]

latvijščina | Jānis Rokpelnis

Svina gulbis peld kanāla melnajā brūcē.
Peld un neslīkst zem ziemeļu zilajām trūcēm.
Svina zārks gulbja izskatā šūpojas viļņos.
Vējš ar plaukstu glauž zālāju nekopto vilnu.
Svina gulbī guļ gulbis - balts kā jau gulbis.
Balts kā divpadsmit zvaigznāji, sakrauti gubā.
Peld un neslīkst, un nenoslīks vairs nekad.
Aizies pelnu gads, velnu gads, dimanta gads.
Melnā kanālā atkal peldēs viens gulbis.
Svina gulbis, kur reiz mani mirušu guldīs.

© Jānis Rokpelnis
from: Zvaigzne, putna ēna un citi
Rīga: Liesma, 1975
Audio production: Latvijas Literatūras centrs, 2015

[Свинцовый лебедь плывет черной раной канала]

ruščina

Свинцовый лебедь плывет черной раной канала.
Плывет, не тонет, обрамлен облачным салом.
Свинцовый гроб в виде лебедя волны прячут.
Ветер выгладит на склонах грубые пряди.
Гроб свинцов, а лебедь – бел, как бывает лебедь.
Белый, как сугроб из дюжин Больших медведиц.
Плывет, не тонет, и не утонет ни разу.
Минет год пепла, год лепры и год алмаза.
Черным каналом вновь поплывет один лебедь.
Свинцовый – тот, что по смерти меня приветит.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

[cilvēki ir caurstaigājami pavasarī...]

latvijščina | Jānis Rokpelnis

cilvēki ir caurstaigājami pavasarī
balta puķe kavējas tavā sejā
bet drīz viņa dosies tālāk
bezdelīgas mērc spārngalus tavās acīs
neviļus
ierastā steigā

bet piesargies
drīz pienāks laiks
kad tu nebūsi vairs caurstaigājams
un tevī uz veselu gadu
var iestrēgt kāds tauriņš vai zieds
un viņi lauzīsies ārā
izmisīgi tik izmisīgi
ka viņu izmisumu tu uzskatīsi par savējo

© Jānis Rokpelnis
from: Zvaigzne, putna ēna un citi
Rīga: Liesma, 1975
Audio production: Latvijas Literatūras centrs, 2015

[весною люди проницаемы насквозь]

ruščina

весною люди проницаемы насквозь
белый цветок таится в твоем лице
прежде чем двинуться дальше
стриж моет концы крыльев в твоих глазах
мимоходом         
в обычной спешке

смотри не рискуй
пока не пришло время
когда ты сделаешься непроницаем
а то как бы в тебе на год
не застряли бабочка ну или бутон
не стали бы вырываться
отчаянно так отчаянно
смотри как бы не счесть их отчаяние своим

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

ANGELAS KRINTANTIS PALANGOJ

litovščina | Sigitas Geda

1

Tai krintančio angelo balsas,
Iš purpuro – balų,
Skvernai debesų, debesų,
Debesylų – gauruoti.

Tamsus jo drabužis,
Žiedadulkių gausmas,
Sparnuočiai ūmai išbaidyti
Jo balso,
Jo balso – iš balų.

– – Ir trenksmas,
Lyg lūžtų pasauliai,
Lyg lūžtų erdvė – iš platinos,
Akmens, iš aukso
Jo tamsūs sparnai
Šitą erdvę užkloję,
Šviesus kalavijas
Ir lūžtančio sparno
Skeveldros – –
Tai angelo sapnas – pasaulis,
Ir sapnas, ir sparnas,
Šviesus kalavijas – iš sapno.

Iš pieno, iš plieno,
Medaus ir netilstančio
Marių gaudimo
Su bėgančiom, plaukiančiom,
Rėkiančiom marių žuvim,
Gyvulėliais, su aibėm
Kvailų vabalų ir dar skraidančių
Sėklų padangėj.

Daugiau jau nebus,
Daugiau nieko nebus,
Tiktai šitas kritimas,
Sprogimas, lūžimas
Ir garsas – –

Virš vienintelio mūsų pasaulio.
– – – – – – – – – – – – – – –
 

2

Duonos angele,
Eik su mumis!

Akmens angele,
Eik su mumis!

Žemės angele,
Angele vėjo!

Akmens angele,
Moliuskų angele,
Eik su mumis!

Tegul eina prieky arklys,
Tegul eina priekyje angelas,
Tegul eina prieky akmuo,
Tegul eina prieky gyvatė!

Klausykite arklio balso,
Klausykite akmens balso,
Klausykite angelo balso,
Klausykite balso gyvatės!

Duonos angele,
Angelo duona,
Duonos akmuo,
Moliusko gyvate!
Duonos arkly,
Angelo arklio
Priekyje eina!

– – – – – – – – – – – –

3

Vaikas su pašinu kovoj
Ir vienas liūdnas
Šeštadienis
Su rugiagėle
Rankoj.

© beim Verlag und beim Autoren
from: Eilėraščiai - Gedichte
Vilnius: Baltos Lankos, 1997
ISBN: 9986-813-50-6
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Падение ангела над Палангой

ruščina

Это падающего ангела голос,
Багряный – болотный,
Лохмы облаков, облачных
Облачений – вьются.

Темны одежды его,
Гул пыльцы цветочной,
Вспугнуты пернатые вдруг
Голосом его,
Голосом – из болот.

– – И удар, словно
Раздроблены миры,
Раздроблен простор – из золота,
Каменные, из платины
Темные крылья его
Простор тот скроют,
Светящийся меч
И раздробленного
Крыла щепы – –

Это ангела греза – вселенная,
И крыло, и греза,
Светящийся меч – из мечты.
Из молока, глины,
Из меда и неустанного
Морского гуда
С бегущими, с плывущими,
Ревущими рыбами моря,
Зверьками, с тучами
Глупых жучков и еще парящими
Семенами в небе.

Больше уже не будет,
Больше ничего не будет,
Только это падение,
Разрывание, дробление
И звук над – –

Единственной нашей вселенной.
– – – – – – – – – – – – – – –
 
2

Ангел хлеба,
Пойдем с нами!

Ангел камня,
Пойдем с нами!

Земляной ангел,
Ангел ветра!

Ангел камня,
Ангел моллюсков,
Пойдем с нами!

Пусть конь идет впереди,
Пусть ангел пойдет вперед,
Пусть камень идет впереди,
Пусть змея идет впереди,

Слушайте голос коня,
Слушайте голос камня,
Слушайте голос ангела,
Слушайте змеиный голос!

Ангел хлеба,
Хлеб ангела,
Камень хлеба,
Змея моллюска!
Конь хлеба
Идет впереди
Ангельского коня!
– – – – – – – – – – – –

3

Занозивший ногу ребенок
И печальная некая
Суббота
В чей руке
Василек.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

20 PRISIPAŽINIMŲ

litovščina | Sigitas Geda

Pagalvojau, kad aš viską patyriau.
Buvau apsimetęs kūdikiu, mažu vaiku.
Mažu berniuku ir maža mergaite.
Mažu vaikišku dievu – Niekuo.
Buvau apsimetęs paukščiu.
Paukščio akimis žiūrėjau į Lietuvą, į jos jūrų kraterius.
Buvau apsimetęs kunigu, kentauru, Strazdu, Jėzum
Kristum, didžiausiu Lietuvos poetu, visais žmonėmis ir paukščiais.
Charonu, demiurgu, žaidžiančiu kriauklėmis Baltijoj.
Miruoliu, glamonėjančiu Didonę jūrų gelmėj su banginiais.
Girtu Vijonu arba Bilhana, prievartaujančiu nepilnametę karaliaus
dukrą.
Kasandra, pranašaujančia žūtį.
Pikasu, skaldančiu kaulus.
Išprotėjusiu Helderlynu, trokštančiu vien tylos.
Li Bo su apsnigtom vėliavom senovės Kinijoj.
Varnele, balta, skinančia dilgėles.
Visais pavidalais, kuriais, mano dieve, liepei.
Dabar norėčiau būti savim.
Žiauriu, tamsiu, negailestingu.
Bejėgiu, sergančiu, tauriu.
Mirštančiu ir atgimstančiu. Tam, kad gyvenčiau.

© beim Verlag und beim Autoren
from: Eilėraščiai - Gedichte
Vilnius: Baltos Lankos, 1997
ISBN: 9986-813-50-6
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

20 признаний

ruščina

Подумалось, будто я всё уже испытал.
Поначалу притворялся младенцем, малым ребёнком.
Мальчиком и ещё маленькой девочкой.
Маленьким детским божком – Ничевочком.
Я воплощался птицей.
Глазами птицы я глядел на Литву, на наши морские кратеры.
Притворялся ксендзом, кентавром, Дроздом, Иисусом
Христом, величайшим литовским поэтом, всеми людьми и птицами.
Хароном, демиургом, играющим ракушками на Балтике.
Мертвецом, ласкающим в глуби морской Дидону вместе с китами.
Пьяным Вийоном или Билханой, насилующим малолетнюю царскую дочь.
Кассандрой, провидящей гибель.
Я был Пикассо, дробящим кости.
Обезумевшим Гельдерлином, молящим лишь тишины.
Ли Бо с заснеженными знамёнами в древнем Китае.
Воронёнком – тем, белым, рвущим крапиву.
Я был всеми, кем ты, мой всевышний, велел.
Теперь я хочу быть собой.
Злобным, тёмным, безжалостным.
Чистым, больным, бессильным.
Умирающим и воскресающим. Чтобы жить.

______
Перевод Георгия Ефремова

- - - - - - 


20 признаний

Всё уже пережито, подумалось раз.
Грудного младенца, ребенка изображал.
Мальчика и девочку, маленьких.
Ничевокаса – бога маленьких.
Птицу изображал.
Птичьими глазами смотрел на Литву, кратеры ее морей.
Также изображал ксендза, кентавра, Дрозда, Иисуса
Христа, величайшего литовского поэта, всех человеков и птиц.
Харона, демиурга, играющего балтийскими ракушками.
Мертвеца, ласкающего Дидону в бездне море с китами вместе.
Пьяного Вийона или Билхану, насилующего малолетнюю инфанту.
Кассандру, вестницу гибели.
Пикассо, костолома.
Безумного Гельдерлина, алчущего одной тишины.   
Ли Бо с заснеженным знаменем в древнем Китае.
Ворону, белую, крапиву жрущую.
Все облики, назначенные мне, божество мое.
Теперь хочется быть собой.
Твердым, темным, жестокосердым.
Недужным, немощным, чистым.
Умирающим и возрождающимся. Затем, чтобы жить.

_______
перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

Перевод Георгия Ефремова / перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

20 ANTINOMIJŲ

litovščina | Sigitas Geda

Tu sutvėrei mane ir laikyk.
Nesutvėrei manęs, nelaikyk.
Tu davei man gyvybę ir saugok.
Nedavei man gyvybės, nesaugok.
Tu auginai ir valgydinai mane.
Neauginai, nedavei valgyt.
Tu mokei mane ir guodei.
Nemokei ir neguodei.
Tu sakei, aš gražus ir garbingas.
Negražus, negarbingas.
Tu liepei man pratęsti pasaulį.
Neliepei.
Tu sakei, turiu galvą, lūpas, akis.
Neturiu nei galvos, nei lūpų.
Tu sakei įdėjęs man širdį.
Neįdėjai širdies.
Tu sakei, turiu ką mylėti.
Neturiu ką mylėti.
Tu sakei, aš žmogus.
Ne žmogus.
Tu, sakei, esu vyras.
Ne vyras.
Tu sakei, esu moteris.
Ne moteris.
Tu sakei, kad man reikia turėti draugų.
Nereikia.
Tu sakei, kad aš privalau žudyti.
Nežudysiu.
Tu sakei, kad pasaulis nesveikas.
Nesveikas.
Tu sakei, kad aš greitai mirsiu.
Nemirsiu.
Tu sakei, kad mane mylėsi.
Mylėsi.
Tu sakei, kad mane išduosi.
Išduosi.
Tu sakei tą ką sakei ką sakysi?
Nesakysiu.

© beim Verlag und beim Autoren
from: Eilėraščiai - Gedichte
Vilnius: Baltos Lankos, 1997
ISBN: 9986-813-50-6
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

20 антиномий

ruščina

Сотворил меня и держи.
Не творил меня, не держи.
Дал мне жизнь, теперь храни.
Не давал мне жизни, не храни.
Ты взрастил меня и вскормил.
Не растил, голодом морил.
Ты меня учил и утешал.
Не научил, не утешил.
Ты сказал, я красив и достоин.
Некрасив, недостоин.
Велел мне продолжать этот мир.
Не велел.
Сказал, у меня есть глаза, рот, голова.
Нет у меня ни рта, ни головы.
Сказал, что вживил сердце.
Нету сердца.
Сказал, есть, кого любить.
Некого любить.
Сказал, что я человек.
Не человек.
Сказал, что мужчина.
Не мужчина.
Сказал, что женщина.
Не женщина.
Сказал, что мне понадобятся друзья.
Не надо.
Сказал, что мне придется убивать.
Я не убью.
Сказал, что наш мир безумен.
Безумен.
Сказал, что я скоро умру.
Не умру.
Сказал, станешь любить меня.
Станешь.
Сказал, что предашь меня.
Предашь.
Ты сказал что ты сказал что скажешь?
Не скажу.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

korona

poljščina | Roman Honet

Szyszlakowi


kobieta wychodząca na wzgórze,
jej stopy w piasku, gdy wspomina – zmierzch, krewni
o twarzach zapomnianych w burzy,
w zamieci dawnych rocznic falowanie ognia,
pluskanie ryb składających ikrę
w akumulatorze. kobieta
jest spokojna. jest naga.
podnosi z piasku ciężką, sękatą koronę
zakłada ją i płacze, bo zobaczyła ramiona,
wszystkie ramiona od początku świata,
wyciągnięte po nią. po miłość

© Roman Honet
Audio production: LiteraturWERKstatt Berlin 2009

корона

ruščina

Шишляку


женщина, которая встает на холме,
ее ноги в песке, а в памяти – сумерки и родные
с лицами, забытыми в час штормов,
в метели былых тризн волнение пламени,
плеск рыб, которые мечут икру
в аккумулятор. женщина
спокойна. обнажена.
берет с песка твердый, суковатый венец,
надевает его и плачет, ибо ей видны руки,
все руки всех времен с сотворения мира,
тянущиеся за любовью. за ней

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

siedem lat

poljščina | Roman Honet

mgła o zapachu tamtych siedmiu lat,
kryształy – skrzydła zmęczonych bogów. według
niektórych legend nie żyliśmy nigdy,
nigdy nie było spalania, twoich
i moich cieni, gdy zanikały, żarliwie połączone
w zmierzchu. kobiety szły
i zamieniały się w ptaki, bezbolesny
był upływ czasu, płowienie barw,
choć tyle razy mówiłem – istnieją.
teraz grzebanie w odpadach. mrok
teraz. małe, zziębnięte dzieci,
gdy wyciągają z wody nasze
ubrania, przynoszą tamte pamiątki,
bo śmierć była wyspą. płynęliśmy do niej co rok,
każdej nocy na lżejszym okręcie

© Roman Honet
Audio production: LiteraturWERKstatt Berlin 2009

семь лет

ruščina

этими семью годами пахнет туман,
кристаллы – крылья утомленных богов. согласно
неким легендам мы никогда не жили,
не было никогда жженья, твоих
и моих теней, когда, жарко сплетясь, они гасли
в сумерках. женщины шли
и превращались в птиц, безбольно
утекало время, выгорали краски,
хотя я столько раз говорил, – там.
теперь копаться в отбросах. мрак
теперь. малые, озябшие дети,
вылавливают из воды наши
шмотки, притаскивают те памятки,
ведь смерть это остров. плыли к ней что ни год,
на что ни ночь легчающем судне

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

o snach

poljščina | Roman Honet

żal – pomieszczenie między powietrzem
a ciałem, tęsknota – żniwiarz z kosą
pracujący w śniegu. niech tak zostanie.
niech nadal śnią mi się przyjaciele,
znajomi przyłapani w utraconym dniu,
ich głowy – kule wypełnione puchem, klejnot
z dymiącą wodą – oto ich basen,
kadź o zapachu chloru i błękitu.
bywają takie sny,
takie widoki, kiedy z odległych miejsc,
z ust niewidzianych od dawna osób
wysypuje się żużel, wilgotny pył
jakby pragnęły cię opluć albo oddalić,
a one właśnie wołają – zostań, zostań

© Roman Honet
Audio production: LiteraturWERKstatt Berlin 2009

о снах

ruščina

печаль – помещение между ветрами
и телом, скорбь – жнец с серпом
за работой в снегу. пусть будет так.
позволь мне видеть во сне друзей,
приятелей в ловушках убитых суток,
их головы – полные пуха глобусы, кипящей
воды брильянт – вот их бассейн,
чан с запахом хлорки и лазури.
порой такие сны,
такие виды, что из отдаленнейших мест,
с уст давно не виданных персонажей
сыпется гарь, мокрая пыль
будто отталкивая или оплевывая тебя,
они же, напротив, зовут – о, останься

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

podwójna brama nocy

poljščina | Roman Honet

zasnąłem pijany w lesie i zaraz
wstałem. ten blask przy drodze
to nadbiegały zwierzęta zaszlachtowane w rzeźni,
zwierzęta o kopytach dźwięczących jak trzos
zmrożonej krwi – ten cień mężczyzny
wypalający spojrzeniem otwory
w ziemi – to powracałeś ty, komandorze. a księżyc
tamtej nocy lśnił jak widmo mózgu
kogoś, kto jest bity. przepływał
las, jego postacie przybrane
w pleśń i stroboskopy, podwójna brama
nocy – opera i ubój. i przyłapałem się,
że nie ma nigdzie dzieci z moich
dawnych niedziel, nie ma już
kolędników minionych zim, cichych
i mądrych kobiet, które przybyły
na chwilę, na seans ciała

© Roman Honet
Audio production: LiteraturWERKstatt Berlin 2009

двойные ворота ночи

ruščina

уснул в лесу пьяным и тут же
встал. свечение у дороги шло
от набегавших животных, заморенных на бойне,
животных с копытами, звенящих мошнами
с замороженной кровью – мужская тень,
взглядом выжигавшая дырки
в земле – ты, командор, воротился домой. а месяц
в ту ночь сиял, словно призрак мозга
того, кто был бит. струился
лес, герои его, убранные
в плесень и стробоскопы, двойные ворота
ночи – оперетта и забой. вдруг хватился,
что нет нигде давешних детей моих
семидневок, что нет больше
ряженых былых зим, тех скромных
и мудрых женщин, явившихся к
нам на миг, на сеанс тела

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

łuna

poljščina | Roman Honet

tej nocy bicie dzwonów w radio,
godziny nagle półżałobne. tej nocy nikt
nie powie – byłeś mi potrzebny. nikt
nigdy tak nie powie. wobec braku
powstają domy, opada smuga za odrzutowcem
unoszącym podróżnych za kolejny ocean,
lekko i wstrzemięźliwie jak garść
ceramicznych pszczół. wobec braku – zbioru nauk ścisłych
o rozpadzie ciała – ten blask kościołów w granacie witraży,
ta cuchnąca szpitalna łuna. daleko można wędrować
i się nie przebudzić. daleko.
dlatego śniący mówią o zatopionych
we mgle kolorach, opowiadają
o łodziach mknących pod wiatr,
gdy sen minie, pytają – co to
mogło być? pustka – drży w odpowiedzi szept tych,
którzy wiedzą – to pustka

© Roman Honet
Audio production: LiteraturWERKstatt Berlin 2009

зарево

ruščina

куранты на радио этой ночи,
внезапный полутраур. в эту ночь никто
не скажет – ты был мне нужен. никто
никогда так не скажет. отсутствие
возводит дома, расходится струя реактивного,
уносящего странников за еще один океан
легко и сдержанно, как горстку
керамических пчелок. отсутствие – собрание точных наук
о распаде тела – церковное сияние в гранатовых витражах,
смрадное больничное зарево. за тридевять отправиться
и не просыпаться. земель.
оттого речь сновидцев о затонувших
в тумане мастях, их рассказы
о лодках, идущих против ветра,
минуя сон, вопросы – что это
могло бы быть? пустота – трепетен в ответ шепот тех,
кто знает, это – пустота

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

Tage mit Hähern

nemščina | Günter Eich

Der Häher wirft mir
die blaue Feder nicht zu.

In die Morgendämmerung kollern
die Eicheln seiner Schreie.
Ein bitteres Mehl, die Speise
des ganzen Tags.

Hinter dem roten Laub
hackt er mit hartem Schnabel
tagsüber die Nacht
aus Ästen und Baumfrüchten,
ein Tuch, das er über mich zieht.

Sein Flug gleicht dem Herzschlag.
Wo schläft er aber
und wem gleicht sein Schlaf?
Ungesehen liegt in der Finsternis
die Feder vor meinem Schuh.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1973
from: Botschaften des Regens (1955)
Heute in: Günter Eich. Gesammelte Werke. Band I. Die Gedichte – Die Maulwürfe.
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1973
Audio production: CD Günter Eich. Gedichte/Ein Traum am Edsin-Gol.
München: NOA NOA Hör-Buchedition 2002
© Suhrkamp Verlag GmbH & Co. KG, Frankfurt am Main

Дни с сойками

ruščina

Сойка мне, увы, не
бросит голубого пера.

Крики желудями сыплются
в сумрак утра.
Горькое крошево, пища
на целый день.

Под красной листвой
выклевывает крепким клювом
с утра до вечера ночь
из зрелых плодов и сучьев,
платок, растянутый надо мной.

Ее полет напоминает удар сердца.
Где она спят, и что
напомнит мне ее сон?
Неразличимо в потемках
перо у моего башмака.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

Himbeerranken

nemščina | Günter Eich

Der Wald hinter den Gedanken,
die Regentropfen an ihnen
und der Herbst, der sie vergilben läßt –

ach, Himbeerranken aussprechen,
dir Beeren ins Ohr flüstern,
die roten, die ins Moos fielen.

Dein Ohr versteht sie nicht,
mein Mund spricht sie nicht aus,
Worte halten ihren Verfall nicht auf.

Hand in Hand zwischen undenkbaren Gedanken.
Im Dickicht verliert sich die Spur.
Der Mond schlägt sein Auge auf,
gelb und für immer.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1973
from: Botschaften des Regens (1955)
Heute in: Günter Eich. Gesammelte Werke. Band I. Die Gedichte – Die Maulwürfe.
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1973
Audio production: CD Günter Eich. Gedichte/Ein Traum am Edsin-Gol.
München: NOA NOA Hör-Buchedition 2002
© Suhrkamp Verlag GmbH & Co. KG, Frankfurt am Main

Побеги малины

ruščina

Лес погружен в раздумья,
на них дождевые капли
и осень, дающая им желтизну, –

ах, говорят побеги малины,
ягоды шипят тебе в уши,
красные, падают в мох.

Твой слух отказывается их понять,
мой рот отказывается ответить,
словам не сдержать распада.

Рука об руку среди невыразимых раздумий.
В чащобе теряется след.
Месяц распахивает глаза,
желтые и навсегда.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

Ende August

nemščina | Günter Eich

Mit weißen Bäuchen hängen die toten Fische
zwischen Entengrütze und Schilf.
Die Krähen haben Flügel, dem Tod zu entrinnen.
Manchmal weiß ich, daß Gott
am meisten sich sorgt um das Dasein der Schnecke.
Er baut ihr ein Haus. Uns aber liebt er nicht.

Eine weiße Staubfahne zieht am Abend der Omnibus,
wenn er die Fußballmannschaft heimfährt.
Der Mond glänzt im Weidengestrüpp,
vereint mit dem Abendstern.
Wie nahe bist du, Unsterblichkeit, im Fledermausflügel,
im Scheinwerfer-Augenpaar,
das den Hügel herab sich naht.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1973
from: Botschaften des Regens (1955)
Heute in: Günter Eich. Gesammelte Werke. Band I. Die Gedichte – Die Maulwürfe.
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1973
Audio production: CD Günter Eich. Gedichte/Ein Traum am Edsin-Gol.
München: NOA NOA Hör-Buchedition 2002
© Suhrkamp Verlag GmbH & Co. KG, Frankfurt am Main

В конце августа

ruščina

Белые брюшки мертвых рыб покачиваются
в ряске между камышами.
У ворон есть крылья, чтоб убежать от судьбы.
Иногда я знаю, что Бог
больше всего озабочен существованьем улитки.
Ей строит жилище. А нас не любит совсем.

Белое знамя пыли вечером поднимает омнибус,
мча домой игроков футбольной команды.
Месяц сверкает в зарослях ивы,
сойдясь с вечерней звездой.
Ты рядом, бессмертие, в крыльях летучей мыши,
в паре фасетчатых глаз,
спускающихся с холма.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

Botschaften des Regens

nemščina | Günter Eich

Nachrichten, die für mich bestimmt sind,
weitergetrommelt von Regen zu Regen,
von Schiefer- zu Ziegeldach,
eingeschleppt wie eine Krankheit,
Schmuggelgut, dem überbracht,
der es nicht haben will –

Jenseits der Wand schallt das Fensterblech,
rasselnde Buchstaben, die sich zusammenfügen,
und der Regen redet
in der Sprache, von welcher ich glaubte,
niemand kenne sie außer mir –

Bestürzt vernehme ich
die Botschaften der Verzweiflung,
die Botschaften der Armut
und die Botschaften des Vorwurfs.
Es kränkt mich, daß sie an mich gerichtet sind,
denn ich fühle mich ohne Schuld.

Ich spreche es laut aus,
daß ich den Regen nicht fürchte und seine Anklagen
und den nicht, der sie mir zuschickte,
daß ich zu guter Stunde
hinausgehen und ihm antworten will.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1973

from: Botschaften des Regens (1955)
Heute in: Günter Eich. Gesammelte Werke. Band I. Die Gedichte – Die Maulwürfe.
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1973
Audio production: CD Günter Eich. Gedichte/Ein Traum am Edsin-Gol.
München: NOA NOA Hör-Buchedition 2002
© Suhrkamp Verlag GmbH & Co. KG, Frankfurt am Main

Послания дождя

ruščina

Сообщения, предназначенные для меня,
переданные барабанной дробью дождя дождю,
крышей из шифера черепичным сестрам,
прилипчивые, как простуда,
контрабанда, доставленная тому,
кто знать о ней не желает –

Снаружи за стеной гремит жесть окна,
трещотка букв, цепляющихся друг за друга,
и дождь говорит
на языке, которым, я полагал, никто
не владеет, исключая меня –

Я в смущенье внимаю
посланиям отчаянья,
посланиям нищеты
и посланиям укоризны.
Меня огорчает то, что я их адресат,
я не знаю за собою вины.

Я тихо шепчу,
что я не боюсь ни дождя, ни его доносов,
ни также подосланных им,
что я, как только придет мой час,
собираюсь выйти к нему и ответить.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

D-Zug München-Frankfurt

nemščina | Günter Eich

Die Donaubrücke von Ingolstadt,
Das Altmühltal, Schiefer bei Solnhofen,
in Treuchtlingen Anschlußzüge –

Dazwischen
Wälder, worin der Herbst verbrannt wird,
Landstraßen in den Schmerz,
Gewölk, das an Gespräche erinnert,
flüchtige Dörfer, von meinem Wunsch erbaut,
in der Nähe deiner Stimme zu altern.

Zwischen den Ziffern der Abfahrtszeiten
breiten sich die Besitztümer unserer Liebe aus.
Ungetrennt
bleiben darin die Orte der Welt,
nicht vermessen und unauffindbar.

Der Zug aber
treibt an Gunzenhausen und Ansbach
und an Mondlandschaften der Erinnerung
- der sommerlich gewesene Gesang
der Frösche von Ornbau -
vorbei.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1973

from: Botschaften des Regens (1955)
Heute in: Günter Eich. Gesammelte Werke. Band I. Die Gedichte – Die Maulwürfe.
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1973
Audio production: CD Günter Eich. Gedichte/Ein Traum am Edsin-Gol.
München: NOA NOA Hör-Buchedition 2002
© Suhrkamp Verlag GmbH & Co. KG, Frankfurt am Main

Скорый поезд Мюнхен-Франкфурт

ruščina

Ингольштадтский мост через Дунай,
Альтмюльталь, груженые баржи,
прицепные вагоны в Трейхтлингене –

Кроме
того леса, где не перестанет тлеть осень,
сведенные болью тракты,
облака, похожие на разговор,
летучие хутора, что вызваны моей мечтой
таять при звуке твоего голоса.

Меж строчками прибытий и отправлений
впечатаны карты нашей любви.
Местности
на них непересечены,
пути нехожены и неизбиты.

Скорый же
одолевает Гунценхаузен, Ансбах,
лунными пейзажами воспоминаний –
– под свадебную песнь
жаб из Орнбау –
мимо.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

Ende eines Sommers

nemščina | Günter Eich

Wer möchte leben ohne den Trost der Bäume!

Wie gut, daß sie am Sterben teilhaben!
Die Pfirsiche sind geerntet, die Pflaumen färben sich,
während unter dem Brückenbogen die Zeit rauscht.

Dem Vogelzug vertraue ich meine Verzweiflung an.
Er mißt seinen Teil von Ewigkeit gelassen ab.
Seine Strecken
werden sichtbar im Blattwerk als dunkler Zwang,
die Bewegung der Flügel färbt die Früchte.

Es heißt Geduld haben.
Bald wird die Vogelschrift entsiegelt,
unter der Zunge ist der Pfennig zu schmecken.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1973

from: Botschaften des Regens (1955)
Heute in: Günter Eich. Gesammelte Werke. Band I. Die Gedichte – Die Maulwürfe.
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1973
Audio production: CD Günter Eich. Gedichte/Ein Traum am Edsin-Gol.
München: NOA NOA Hör-Buchedition 2002
© Suhrkamp Verlag GmbH & Co. KG, Frankfurt am Main

Конец одного лета

ruščina

Кому захочется жить без утешенья деревьев!

Хорошо, что и им есть дело до смерти!
Персики давно сняты, сливы наводят румянец,
покуда под аркой моста переливается время.

Птичьему каравану я вверю свое отчаянье.
Своей долей вечности он пользуется без суеты.
Его прогоны
проявлены на фоне листвы, как смутная тяга,
движения крыльев окрашивает плоды.

Называется: быть терпеливым.
Видно, пора распечатывать птичьи письма,
холод никеля на языке.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)

SATZBAU

nemščina | Gottfried Benn

Alle haben den Himmel, die Liebe und das Grab,
damit wollen wir uns nicht befassen,
das ist für den Kulturkreis gesprochen und durchgearbeitet.
Was aber neu ist, ist die Frage nach dem Satzbau
und die ist dringend:
warum drücken wir etwas aus?

Warum reimen wir oder zeichnen ein Mädchen
direkt oder als Spiegelbild
oder stricheln auf eine Handbreit Büttenpapier
unzählige Pflanzen, Baumkronen, Mauern,
letztere als dicke Raupen mit Schildkrötenkopf
sich unheimlich niedrig hinziehend
in bestimmter Anordnung?

Überwältigend unbeantwortbar!
Honoraraussicht ist es nicht,
viele hungern darüber. Nein,
es ist ein Antrieb in der Hand,
ferngesteuert, eine Gehirnanlage,
vielleicht ein verspäteter Heilbringer oder Totemtier,
auf Kosten des Inhalts ein formaler Priapismus,
er wird vorübergehen,
aber heute ist der Satzbau
das Primäre.

»Die wenigen, die was davon erkannt« - (Goethe) -
wovon eigentlich?
Ich nehme an: vom Satzbau.

© Klett-Cotta
from: Sämtliche Gedichte
Stuttgart: Klett-Cotta, 1998
ISBN: 3-608-93449-9
Audio production: Klett-Cotta 1950-1956

Строение фразы

ruščina

Каждый наследует небо, любовь и могилу;
к этому мы не хотим возвращаться,
бесспорно в культурных кругах всё обсосано и проговорено.

В чем новизна, так это в вопросе о строении фразы,
и он насущен:
к чему вообще тратить слова?

к чему нам рисовать или облекать в рифмы девушку,
как есть или отраженную в зеркалах,
или черкать на клочке кустарно выделанной бумаги
бессчетные венчики, кроны, кладки из кирпича,
последние же, личинками с черепашьими головами,
с жуткой последовательностью тянутся
в праживотном порядке?

Воинственная неоднозначность!
Видов на поощрение ноль,
чего уж тут. А, пожалуй,
это просто привод к руке,
внешнее мозговое устройство,
а может, запоздалый амулет или тотемный монстр,
приапизм формы на иждивении содержания:
излечимо со временем,
но пока строение фразы
лидирует.

«Немногих, проникавших в суть» – (Гете) –
чего же именно?
Предположу: строения фразы

пер. С. Морейно

Auffahrt 01

nemščina | Klaus Merz

Mein Weg führt der alten Prozessionsroute entlang,
die Kühe grasen, hornlos und still, da hebt die Braune
den Kopf, die Glocken läuten: Wandlung!  ein Türken-
paar tritt aus dem Tann, hoi!  grüsst der Mann, die Frau
senkt den Blick - um diese Zeit ziehen sie in Beromünster
den Heiland in den Dachboden hinauf – es raucht
hinterm Wald, in Baseballmütze und Schürze hütet
der Sonntagskoch seine Würste, niest: Helf dir Gott!
ruft sein Gast, ein schweres Motorrad zerschneidet
den Vogelgesang, Stau am Gotthard, meldet das Radio,
mit der Wyna zieht eine Flaschenpost langsam bachab
Richtung Rhein: Zu Pfingsten sollen eure Köpfe
schiffbar sein!  verspricht uns der Herr.

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Вознесение

ruščina

Мы древним церемониальным путем идем наверх,
жуют коровы траву, безроги, тихи. Вдруг трясет одна
буренка головой, звон колокольцев. Преображение! Пара
турецкая из ельника: «Хой!» – приветствует муж, его жена
потупляет взгляд. (В этот момент в Беромюнстере на
самый чердак водружают Спасителя). За лесом пахнет
жареным, бейсболка набок, фартук подпоясан, там пестует
воскресный повар свои колбасы, апчхи: «Бог в помощь!» –
гость его кричит, и мощный мотоцикл перебивает пенье
птиц. В четверг над Готтардом вновь дождь, вещает радио.
По Вюне бутылочная почта мчит по течению к Рейну:
«На Троицу легки на подъем будут ваши
головы!» – обещает нам Хозяин.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Ausser Rufweite

nemščina | Klaus Merz

Gegen Mitternacht fährt
jodelnd ein Mopedfahrer
an meinem Fenster vorbei.
Mit offenem Visier
als zöge er in einen
fröhlichen Krieg.

Wieso nur erschreckt mich
wenig später der Laut
meines brennenden
Zigarettepapiers?

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Вне слышимости

ruščina

Некто за полночь едет
с ужасным тро-ло-ло
под окнами на мопеде.
Забрало шлема поднято,
будто он идет на одну
из радостных войн.

Но отчего вдруг меня миг
спустя после этого так
ужасает звук огня
тлеющей сигареты?

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Einschlüsse. Vier Gespräche von selbst

nemščina | Klaus Merz

1

Es nimmt zu. Von Tag zu Tag. Die Kälte. Das Gewölk. Der Schwerverkehr. Erst gestern war das Gras noch grün. Und heute? Gib es nur zu, du, mit deinem grauen und dem schwarzen Auge! - Von Schnee keine Ahnung und schon gar nicht vom Schneien. - Nimm die Finger aus den Rabatten, leg endlich die Pilze auf den Tisch und gesteh unsere Niederlage ein: Wir mit unseren Totentrompeten können nicht schneien!



2

Schwere Mäuler. Überbiss. Die Brustwarzen der Dame weisen Richtung südsüdwest: Mutter und Sohn, einander aus dem Gesicht geschnitten. Wüste Gesichter, aber ein Benehmen wie Könige, Schlossabfüllung. Sie legen ihre Grundbücher auf den Wirtshaustisch. Und gemeinden dich ein.



3

Seit Tagen liegt das Knacken der Radiatoren mir als Warnung  im Ohr. Und die Tauben im Quartier sind mit Botschaften letzter Dringlichkeit unterwegs für mich. – Doch, wage ich mich einmal vor bis zum Fenster, frisst mir die Welt aus der Hand!



4

Schnee. Schnee bis in die österreichischen Herrgottswinkel unserer armen Seelen hinein: Nassschnee!


© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Четыре разговора с самим собой

ruščina

1

Принимается. Изо дня в день. Облачный холод, трудный
трафик. Вчера трава еще зеленела, сегодня если что и осталось,
так это твои глаза, один черный, другой голубой! – Сугробами
пока не пахнет, и ни намека на снег. – Оставь же, в конце
концов, в покое грядки, сними лисички с огня и признавай
пораженье: нам, с нашими медными трубами, не наснежить
птичьей погадки.

2

Грубые рты. Кривые зубы. Груди дамочки показывают
зюйд-зюйд-вест: мамаша и сын, похожие, как две капли
воды. Лица пусты, но обращение королевское, высший
сорт. Они кладут свои талмуды на стол в трактире.
И приобщают тебя.

3

Который день хрип батарей предостерегающе царапает
ухо. И голуби с депешами под грифом cito давно стоят
на зимних квартирах. – Я, однако, смею выглянуть
напоследок в окно, мир ест у меня
с руки.

4

Снег. Снег аж до самых до итало-австрийских сокровеннейших уголков наших бедных душ: снег на голову.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Ging wochenlang

nemščina | Klaus Merz

Ging wochenlang
im Kreis. Immer
nachmittags.

Kam gestern ans Tor
sagte, dass er sich wieder
vorstellen könne:

Einen Menschen
aus Staub geformt.

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Вылазка

ruščina

Неделю вокруг
да около. Обычно
после обеда.

Вчера пришел к воротам,
сказал: мол, вроде бы
он представляет себе:

как из праха
слепить человека.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Ich bin ein schwarzer, in die Mitte des Denkens fliehender Punkt

nemščina | Jürg Halter

Ich bin ein schwarzer, in die Mitte des Denkens fliehender
  Punkt
und bestehe in der Vernunft der Buntheit der Welt der
ich nicht entkomm

Ich bin gestoßen aus der trockenen, kalten Erde
geboren unter einen dunkeln, hinfälligen Stern
ich wurde aus der finster leuchtenden Erde gehoben

Ich sitze gebeugt auf einem Stein im Feld
das Zirpen der Grillen:
Aphorismen über den Tod, doch –

Breite ich die Arme aus, sehe ich hoch zur Sonne als ihr
   traurigster Strahlenempfänger
ist meine Anwesenheit auf der Erde das letzte Streichholz
   im Mundwinkel
meines Feindes, der Handlung
in meinem Kopf: auf einer Kreuzung hält sich
ein müder Flaneur die Hände vors verbrannte Gesicht und –

Meine Beine knicken ein, es flieht die Erde an die Kniee

Was ist mein Status? – Ich bin betrübt
und finde keine Lücke.
Ich lerne zu sterben, ohne aufzugeben
ohne an mir zu verarmen, ohne einen Schritt zu vollziehen
ohne zu streben
übe ich mich, verteidige und verrate ich mich

Dem hellen folgt der dunkle Augenblick
senkt sich das Lid
setzt sich hinter dem Auge die Geschäftigkeit fort

Dort, angesichts der Unendlichkeit bin ich
ein in den Weltraum gespuckter Kirschstein, der fragt:
   »Was ist ein Lichtjahr?«
– mein Flug dauert keine drei Meter –
welches wäre die notwendige Tat?

Ich halte und lehne mich
im schweren Sessel zurück

Ich bin der, der fragt: »Und wenn ich nun melancholisch
   gern mich fühlte?«

So hält sich eine leichte Melancholie
für die Dauer eines Barbesuches in meiner Brust auf.
Meine Gedanken sind ein Spaziergang durch die beiläufigen
   Städtefotografien an der Wand und –

Du fragst nach dem Bestand? – Ich sage, es nimmt mein Totenkopf nach
der Apokalypse den unversehrten Spiegel in die Hand und fragt: »Bin ich
das Paradies oder die Hölle oder doch nur der eine ungläubige Schädel in
der Stätte der menschlichen Geschichte? Könnte es sein? Ich, der letzte
Schädel?«

Du fragst nach deinem Platz? – Du verkündest, du seist eine
   Impfung
die nach ihrem Verstand fragt
der Glaube sei ein Schloß, gebaut aus Luft, die du nicht in
   deinen Lungen führst
und du sprichst gewiß, doch unvernünftig an mir vorbei
du liegst, du schläfst, ich sehe dir zu
du sagst, der Wille sei ein unruhiges Pferd, die Zunge ein
   in Fäulnis übergehendes Lorbeerblatt

Du sitzt auf dem Bettrand
schluckst Wasser
gehst durch die Türe, steigst die Treppe empor
du stehst auf dem Dach, ich sehe du
nimmst auf einem Stuhl Platz
du stützt deinen Kopf, deinen Blick –

Zwischen Himmel und Erde – es passiert nichts
du hast hellwache Augen – ich kenne dunkle Tricks

© Jürg Halter
from: Ich habe die Welt berührt
Zürich: Ammann Verlag, 2005
ISBN: 3250104809
Audio production: 2006, M.Mechner / Literaturwerkstatt Berlin

Я черная, бегущая к центру сознания точка

ruščina

Я черная, бегущая к центру сознания одинокая
точка
я выжидаю в разумной пестроте этого мира
как в клетке

Я вытолкнут иссушенной, холодной землей
рожден под падающими темными звездами
и поднят наверх над сияющей мрачно Землею

Я, сгорбившись, сижу на полевом валуне
стрекот кузнечиков:
мортальное остроумие, однако –

Расставив руки, гляжу на солнце, будто самый
скорбный приемник его лучей
мое присутствие на земле это последняя спичка
в уголке рта
моего врага, действие
в моей голове: на перекрестке прижал
усталый фланер к обожженным щекам ладони и –

Ноги меня не держат, земля к коленям бежит

Как идут дела? – Я печален
и кругом миражи.
Я учусь умирать, не смиряясь
и не оскудевая, не предпринимая ни единого шага
и не стремясь
я тренирую себя, защищаю себя и предаю

Светлое в мгновение ока темнеет
опускается веко
продолжается деятельная суета за окоемом

Там, наедине с бесконечностью, я капля
выплюнутая в мировой океан, и мне интересно:
«Что такое длина волна?»
– я колебался пару секунд, не дольше –
что было делать и кто будет виноват?

Стоп, сейчас я падаю
обратно в тяжелое кресло

Я из тех, кто спрашивает: «А не придется по вкусу
быть меланхоличным?»

На время, равное одному походу в бар,
легкая меланхолия пригрелась у меня на груди.
Мысли мои суть краткая прогулка сквозь мимолетные
урбанистические ландшафты на стенах

Ты говоришь, гешефты? – Я говорю, они таковы, что вследствие апокалипсиса мертвая моя голова, сжав в руке невредимое зеркало, вопрошает: «Я это ад или рай или всего лишь определенно скептический череп в очаге новейшей истории? Может быть? Я, последний череп?»

Ты спрашиваешь, как идут? – Ты заявляешь, что ты
интересующаяся
собственным разумом вакцина
а вера замок воздушный, чьих стен тебе никак не
втянуть в свои легкие
ты говоришь твердо, но смутно и мимо меня
ты легла, ты спишь, я слежу за тобой
ты говоришь, мол, воля это лошадка с норовом,
опрелый язычок лаврового листа

Ты сидишь на краю постели
глотаешь воду
минуешь двери, идешь вверх по лестнице
ты стоишь на крыше, я вижу ты
берешь себе стул, рукой
подпираешь голову, взгляд –

между небом и землей – ничего не случается
твои глаза столь ясны – я знаю подземный яд

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Юрг Хальтер. КОНЕЦ ПРИСУТСТВИЯ. Русский Гулливер. Москва, 2014

Mein liebstes Lied

nemščina | Jürg Halter

Deine Nase
ein detaillierter Affe aus Glas
deine Lippen
aus der Vogelperspektive: eine beseelte Rose schwebt
   über erhitztem Asphalt
deine Lippen ... nein, ich darf nicht bleiben

Deine Hand
ein strenger Wink zum Kiosk auf der anderen Straßenseite,
   ich kauf dir eine Zeitung
Champagner meines Nabels
wir liegen auf Eis

Dein Rücken
eine gewölbte Leiter aus Titan
ich lehne in deinem Rückgrat, dein Rückgrat
ein Panzer aus Samt und doch
ein Panther

Deine Beine
ich gehe mit und –

Dein Schulterblatt
ein Falter aus lichtem Staub
ohnegleichen dein Schulterblatt, ein Hauch –
gepriesene Sänfte meiner trägen Tage

Ich ziehe mich in deine Ohrmuschel zurück und
schaue hinein: Guckloch zur Baustelle deines Kopfes
dein Ohr
Höhle meiner Flüsterfeldforschung
so auch Endlager meiner Peinlichkeiten: ach!

Deine Schläfen
ich ruhe in Frieden, wenn ich so weile
dir zugesprochen wie die Liege dem Stuhl

Dein Kinn berührt meinen Ellbogen
darum, ich nehme an, er wandelt sich in Porzellan, mein
   Ellbogen
sieh, und er ist bemalt mit blauen Orchideen
blaue Orchideen, die
ich dir gebeugt ans Morgenbett bringe
einen Krug jus d’orange auf dem Tablett.
Dein Nacken: ich schenke ein – wer erwacht?

Deine Narbe
die bestaunte Brosche bei einer Opernpremiere
kein Wermutstropfen –
ich steig auf in dein Haar, dein Haar
Gräser, Wind und ein wenig Lametta

Es ist Nacht im Wald und es bleibt
die Schönheit deines Fingers, die hinauszeigt:
eine Lichtung
deine Brüste
geheiligt sei dieser Ort, ein Ausflug in Wahn –

Ich öffne den Schirm
halte ergeben deine Füße
Schnee mag nun fallen, – schau!

Ich lege meinen Kopf auf deinen Bauch
dein Nabel entpuppt sich als Muschelimitator
leise, es rauscht – und ich höre, und es singt der Blauwal
   von der Zartheit deines kleinen Zehs
und er singt von der langen Reise zum Korallenriff deines
   Knienackens –

Ich erwache auf einer Fingerkuppe
die ich scheu küsse und steige hinab
in deine Handinnenfläche
und folge in Furchen dem Licht
über meinem Kopf
blinzeln die Sterne deiner Zähne:
ich schenk deinem Zahnarzt ein Krokodil aus Malachit

Dein Schoß
schwebt über unseren geperlten Köpfen und Körpern –
kein Ventilator, Vinyl dreht
Rille um Rille uns zu
ich lege Softeis auf
dein Hintern – dein Hintern – wie sinkt Fieber?

Wir liegen gedrängt zu Soul Music
wie Erdbeeren in Zucker
entmündigt schlafen die Schmetterlinge in unseren Bäuchen

Dein Geschlecht
ist ein Klang, ein bestimmter, ist ein Geruch
ein bestimmter, ist nicht eine Zeile
ist eine Atempause
ist ein nicht geschriebenes Gedicht, ist ein Unterbewußtsein
ist ein Wein, ein bestimmter
ist ein göttlicher Wein, es ist mein letzter Schluck, Wein –

Ich atme dich, du atmest mich, wir atmen. –

Ich halte deinen Kopf in den Händen
deine Augen ... ich bete für uns –

An deinem Hals, ich liege
und warte bis ... was weiß ich –
die Welt zu einem Punkt wird?

Nur du konzentrierst mich.

Ein Glas Wasser, ich reiche dir, wenngleich
deine Augen
ich schließe

Liebste, was bleibt zu tun?

© Jürg Halter
from: Ich habe die Welt berührt
Zürich: Ammann Verlag, 2005
ISBN: 3250104809
Audio production: 2006, M.Mechner / Literaturwerkstatt Berlin

Моя любимая песня

ruščina

Твой нос
подробная стеклянная обезьянка
твои губы
с высоты птичьего полета: ожившая роза плывет
над раскаленным асфальтом
твои губы… нет, я не могу остаться

Твоя рука
властный взмах по направлению киоска через дорогу,
я покупаю тебе газету
шампанское моего пупка
мы слегка остудим

Твоя спина
изогнутая титановая лестница
я объят твоим хребтом, твой хребет это
бархатный панцирь, в то же время
пантера

Твои ноги
я иду рядом и –

Твои лопатки
бабочки из пыльцы и пыли
несравненные твои лопатки, ключицы –
знатный паланкин моих сонных дней

Я проникаю в твою ушную раковину и
шпионю: глазок в строении твоей головы
твое ухо
провал шептательных изысканий
а также последнее хранилище моих болей: о!

Твои виски
земля мне пухом, в то время как я
седалищу твоему назначен сиденьем

Твой подбородок коснулся локтя
поэтому, полагаю, он стал фарфоровым, этот мой
локоть
смотри-ка, он расписан синими орхидеями
синие орхидеи, что
тебе в поклоне доставляю к постели
с кувшином jus d’orange на подносе.
твой затылок: я наливаю – кто проснулся?

Твой шрам
ошеломляющий браслет к оперной премьере
лишенный горечи –
к волосам взмываю, в твоих волосах
травы, ветер и капелька канители

Словно ночь в лесу, она не уходит
пленительность перста твоего, указующая:
этот просвет
твои груди
да святится место сие, вояж в безумие –

Я раскрываю зонт
держи наготове ноги
сейчас пойдет снег – гляди!

Я слагаю голову к твоему животу
твой пупок внезапно имитирует раковину
тихо, он шумит – и я слышу, это песнь голубого кита
о нежности мизинца твоей ноги
он поет о долгом странствии к коралловым рифам чаш
твоих коленей –

Я очнулся на кончике пальца
смущенно целую его и спускаюсь
в долину твоих ладоней
и следую световой колеей
над головой у меня
мигают звезды твоих зубов:
шлю твоему стоматологу крокодильчика из малахита

Твое лоно
зависло над облитыми бисером телами и головами –
никаких вентиляторов, виток за витком
нас скручивает винил
мягкое мороженое
для ягодиц – ау, ягодицы – как температура?

Втиснутые в соул, мы лежим
клубничинами в сахаре
спят нетрудоспособные мотыльки в наших животах

Призыв твой
это звук, тот самый, это запах твой
тот самый, это не строка
это сбой дыхания
это строфа недописанная, это чистейшее подсознание
это нектар, тот самый
это нектар богов, мой последний глоток, нектар –

Вдыхаю тебя, ты дышишь мной, мы дышим. –

Беру внимательно твою голову в руки
глаза твои… я молюсь за нас –

Вокруг твоей шеи обвился
и жду, пока не… даже не знаю –
сведется ли мир к одной точке?

Лишь ты направляешь меня.

Стакан воды, на, прими от меня, хотя бы я
и закрывал
твои веки

Любимая, что делать нам?

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Юрг Хальтер. КОНЕЦ ПРИСУТСТВИЯ. Русский Гулливер. Москва, 2014

Strategie

nemščina | Klaus Merz

Das Tapetenmuster
des Traums, Blattwerk
lanzettlich. Und dann

der erneute Versuch
den Tag mit Gelächter
zu bezwingen. Oder

sitzend auf den Hinterläufen
die Nacht abwarten.
Wie die Hasen.

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Стратегия

ruščina

На обоях узор
из сна, ланцетные
листья. Попытка

со свежими силами
осилить день при помощи
смеха. Если же нет,

то поджидать ночь
сидя, на задних
лапках.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Wiepersdorf später 1

nemščina | Klaus Merz

Das Rad sirrt leise
durch die Ebene, gleitet
unter den Schattenachsen
des Soldatenkönigs hin. Grosse
Gänge, kleine Kränze. Lerchen
und Falke sind in der Luft, Bogen
und Pfeil. Tagbleich versinkt
hinterm Dorf der Trabant,
die freundlichen Leute stehen
vor ihren vorbeiflitzenden Häusern.
(Zur Sicherheit wacht hinter jeder
Hoftür der deutsche Schäfer.) Später
am Rand der Kadaver des Hasen,
fliehend noch immer, Wind
und Wolken ziehen darüber weg.
Im Vorgarten der Zwerg langt
nach seiner Schaufel und gräbt
ein Loch in den märkischen Sand:
Für August Ziekert, Förster a.D.,
Wolf genannt. Er hat Grossmutter
und Kind aus dem Tierbauch
befreit. Über den Wackersteinen
der Wiepersdorfer Alleen
liegt jetzt Asphalt.

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg: Wunderhorn, 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Виперсдорф, после 1

ruščina

Колесо тихо шуршит
по равнине, скользя
в тени тележных осей
Короля-солдата. Большие
скорости, малые обода. Сокол
и жаворонки уже высоко, лук
и стрелы. Средь бела дня
скользит за деревней месяц,
дружелюбные жители замерли
перед убегающими вдаль домами.
(Спокойствия ради за каждой
калиткой бдит овчарка.) После
по обочине долго петляет
тушка зайца, ветер вместе
с тучами оставляют сцену.
В палисаде каменный гном
берет свою лопатку и роет
яму в песках Бранибора: в честь
A. Z., отставного лесничего
по прозвищу «Волк». Он спас
бабушку и внучку из брюха
зверя. Над честным гравием
випердорфских аллей
теперь асфальт.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Wiepersdorf später 2

nemščina | Klaus Merz

Überall stehen die Pilze parat,
„Schwämme“ sagen die hergereisten
Schweizer und ernten nahrhaften
Tadel vom sächsischen Förster.
Es erträgt wenig Abweichungen
im Herbst. Aber auch damit
hatten wir nicht gerechnet
(auf dieses neuste Jahrtausend hin)
dass, Tochter, dein Liebster
zu dir kommt - aus einem Krieg.
Dazwischen geschenkte
Heiterkeiten und eine Trommel
im Ohr, an die niemand
rührt, gozzeidank.

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Виперсдорф, после 2

ruščina

Повсюду аккурат белые грибы,
«бабки», говорят приехавшие сюда
швейцарцы, огребая добрую
взбучку от лесника-саксонца.
Осенью он менее всего склонен
к поблажкам. – Но при всем том
мы, знаешь, не рассчитывали
на это последнее тысячелетье,
что твой, дочка, суженый
таки придет домой с той войны.
Меж тем бесплатные
развлечения, а еще духовые,
но не духовные, спаси-и-
-и-сохрани.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

Wiepersdorf später 3

nemščina | Klaus Merz

Das zu-, das abnehmende Licht,
die wandernden Wolkenschatten,
der schwindelerregende Wind.
Noch einmal spielt mir der Tag
einen Schmetterling zu, den ich
kenne, das Entengeschwader
hebt ab. Libellen jagen übers leere
Atomsprengkopflager im Tann:
Pro Lidschlag ein Bild, das unter-
zuckerte Licht treibt mir den Schweiss
aus der Haut. Mit flatternden Fingern
notier ich die Zitterpartie.

© Klaus Merz
from: Vers Schmuggel (Anthologie)
Heidelberg : Wunderhorn , 2003
Audio production: 2002 M. Mechner, literaturWERKstatt berlin

Виперсдорф, после 3

ruščina

Этот при- и убывающий свет,
еще бродячие тени облаков, еще
несущий головокружение ветер.
Еще один день подбрасывает мне
бабочку, с которой я знаком, утиная
эскадра поднимается в воздух.
Стрекозы жируют над опустелым
складом ядерных фугасов в бору:
один кадр на взмах ресниц, недо-
слащенный свет оседает на моей коже
бисером пота. Холодными пальцами
я записываю партию дрожи.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino)
Клаус Мерц. ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ.Русский Гулливер, 2012

[engelstrompete]

nemščina | Ulf Stolterfoht

engelstrompete: schon nach dem ersten zug setzt dumpfes brüten
ein, die arme hängen rechts und links herab, vor dem mund bunter
schaum. atmung beschleunigt, schenkel unschön verdreht. abwech-
selnd lauscht der berauschte oder geifert herzzerreißend. stöhnt,
ächzt und fällt in tiefen schlaf. nach dem erwachen erzählt er von
längeren reisen und seinen gesprächen mit bense. das klang nach

belang, doch gleichzeitig reichlich gefährlich. ecke witthoh-staffel /
wannenstraße hatte es eine grünanlage gegeben, mit truthahnge-
hege – und die hähne fraßen das zeug. gerieten völlig außer sich.
das hat uns schließlich bewogen. und nie, wirklich nie, hat uns die
pflanze um bilder betrogen. informationsästhetische bilder, bilder
der entropie, geschaute edv usw. wir haben dort eine kybernetische

hütte errichtet, von der aus flogen wir ab. keine ahnung, ob bense
das wußte. vielleicht hat ihm etwas geschwant. wie auch immer.
geraucht hatte sich die wirkung dann doch ein wenig verbraucht.
so wurde gekaut, schließlich gespritzt, und etwas seltsames ge-
schah: es genügten jetzt immer geringere mengen. die depots wa-
ren voll, quollen über, die nennung des namens ersetzte den stoff.    

wir formten die klitsche zum sprachlabor um, setzten die kopf-
hörer auf und hauchten uns „engelstrompete“ ins ohr. beachtlicher
flash. manche begannen, im zustand zu dichten. vielleicht unsre
besten. mit echten karrieren. kurz vor dem olymp verleugnung der
wurzeln. die immer gleiche geschichte: bense – wer ist das? und:
die beste droge ist ein weißes blatt. ihr werk verwese ungelesen.

© Urs Engeler Editor
from: holzrauch über heslach
Basel/Weil am Rhein : Urs Engeler Editor, 2007

[белена]

ruščina

дурь-трава: уже c первой затяжки во все тяжкие, потом
постепенное отупение, руки безвольно виснут, на губах
цветная пена. дыхание учащено, бедра сводит нещадно.
несчастный то сидит на измене, то судорожно пускает сопли.
колики, вопли, внезапно глубокий сон. по пробуждении он
рапортует о трипах в забытье и терках со старым бензе. сначала

звучало ого как, симультанно-таки небезопасно. на углу виттхо-
штафель и ванненштрассе размещался сквер с индюшачьим
вольером, вот там-то самцы и пожирали заразу. реально впадая
в транс. чем, собственно, довели. и ни разу, ни разу цветы нас
не подвели в смысле глюков. медийно-эстетических глюков,
глюков энтропийных, увиденного эод итд. мы устроили рядом

кибернетический люк, сквозь который мы улетали. не имею
понятия, догадывался ли бензе. возможно, что-то подозревал.
но, как бы то ни было. куря, мы последовательно теряли чутка
эффективности. жевалось, впоследствии даже кололось, пока
не настало неслыханное: отныне нам хватало все меньших доз.
арсеналы трещали по швам, а кайф вызывало называние вещества.

превратив в лингафонную студию схрон, мы, надев наушники,
шептали «дурьдурьдурь» друг другу в уши. грузило конкретно.
иные, поймав приход, начинали писать. возможно, лучшие. с
завидными карьерами. однако же у подножья олимпа отрекались
от корней. всегда одинаково: бензе – да как это? и: примером
зелья им служил белый лист. их труд да не будет дописан.

перевод: Сергей Морейно
Эберхард Хефнер, Ульф Штольтерфот. ЖАРГОН СИНДРОМА D. Русский Гулливер. Москва, 2015

[fliegenpilz]

nemščina | Ulf Stolterfoht

fliegenpilz: kompakte magen-darm-kontrakte. bilder der gewalt. schon
bald anderthalb jahre im wald, doch als die erste warnung erging, traf
sie uns gänzlich unvorbereitet: morgens, neben dem bauwagen, fanden
wir eine lange eisenstange, drauf hatten sie frösche gespießt, vierzig
oder fünfzig stück, einige wanden sich noch, die ganze stange schien
sich zu winden. es sollten weitere warnungen folgen: trachtbache auf-

getan, schlimm füchselnder fuchs usw. – wir schluckten den pilz und
spritzten seelenruhig den schlachtraum aus. dachten: das können wir
auch. da spätestens übernahmen die bilder die macht. pilz-induzierte
schizophrenie. es lief ein tiefer riß durch den wald. hofbräu- und din-
kelacker-fraktion. fein säuberlich geschieden. raubbau hat dergestalt
abspalt im schlepptau. aphasien brocaschen typs. diesbezüglich min-

destens trüglich. doch schiedlich nach runge die runzen. wir sprangen
nackt in den unteren see und schnitten den schwan aus dem eis. alles,
was hing, hing kopfunter. und tropfte. schwärme von erdwespen folgten
uns nach. wir sammelten unseren urin und nutzten ihn erneut, in muska-
rinarmer zeit. warnungen und gesichte waren ununterscheidbar geworden.
wir hatten womöglich die seite gewechselt, gehörten zu denen und wuß-

ten es nicht. abends sang paul auf der tübinger straße: vom schalker
kreisel und von burschenherrlichkeit, vom jammertal welt. aber wehe,
man reichte ihm geld. das ließ man besser sein. fläschchen bier wurde
akzeptiert und gluckerte einfach so rein. von pauls ritueller stiefelver-
brennung war schon an anderer stelle die rede, von fichtes lorchelver-
giftung und vom schütteln der stiftung. seis drum. blättern wir um.

© Urs Engeler Editor
from: holzrauch über heslach
Basel/Weil am Rhein: Urs Engeler Editor, 2007

[мухомор]

ruščina

мухомор: компактный спазм желудочно-кишечного тракта. чудится
мутота. полтора года сплошная природа, когда же прозвенел первый
звоночек, выявилась готовность не очень: возле строительного балка
поутру находим кусок арматуры, штук сорок-пятьдесят нанизанных
на нее лягушат, некоторые сучили лапками, казалось железная палка
дышала. продолжение ожидалось: поруганная беременная самка

вепря, дурно пахнущая лиса и пр. кудеса – мы глотали грибы и
молча помечали поле бойни. думая: а что, такова жизнь волчья.
в тот момент грезы и брали верх над нами. шизофрения индуциро-
ванная грибами. сквозь лес проходил глубокий разрез. динкелакер
версус хофброй. партии строго разделены. как известно, мачо тащил
парию за собой. типичная афазия брока. по крайней мере, в этой

связи эфемерен. но своеобычен с некоторым спектром. мы сигали
голыми в унтерзее за добычей и вырубали лебедя из льда. все, что
висело, висело вниз головой. и сочилось. за нас взялись рои лесных
ос. мы собирали собственную урину как вторсырье, когда выходил
мускарин. предупреждения и видения стали видимо неразличимы.
при первой возможности меняли сторону, но, будучи среди тех, не

подозревали. а пауль пел вечерами на тюбингер штрассе: о волчке
шальке, удали буршей, про земную юдоль ну и все такое. увы, ему
швыряли презренный метал, находя жест красивым. он предпочитал
бутылочку пива, булькавшую вполне идеально. о сакраментальном
костре из сапог я уже отчитался в других строчках, об отравлении
строчками и потрясении основ. будь как будет. прокрутим снова.

перевод: Сергей Морейно
Эберхард Хефнер, Ульф Штольтерфот. ЖАРГОН СИНДРОМА D. Русский Гулливер. Москва, 2015

[muskat]

nemščina | Ulf Stolterfoht

muskat: vor einnahme gesamtnuß bring deine lyrik zum
abschluß. dann such es dir aus: kollaps oder lethargie.
sink auf die knie, bete. bei kleineren mengen, pulverisiert,
hält das gefühl von schwebegang volle vierzehn stunden an.
schlug alle in seinen bann – und die meisten schrieben ja
wirklich gedichte. es war seltsam, ende der siebziger in

einem viertel wie heslach: für junge, weiße schulverweigerer
blieben allein lyrik und improvisierte musik, um dem ghetto
zu entkommen. viele schafften das ohne chemische hilfe nicht,
und für die war muskat wie geschaffen: amphetaminartig
putschend, leicht bewußtseinsverändernd und vergleichsweise
billig – da blieb man für tage am tisch. doch das geschriebne

überstieg bei weitem das können. oft ließ das scheinbar mühe-
los erreichte niveau den schaffer sprachlos zurück: er verstand
die eigne lyrik nicht. sie schien ihm schwierig und überkomplex.
die meisten machten unbeeindruckt weiter, verschwiegen ihr
scheitern und erhöhten einfach die dosis, was die probleme
auf natürlichem wege löste. andere gewannen einsicht und

verfaßten bezüglich berichte – auch das lief sich tot, ist teil
der aporie-geschichte – wieder andere, ganz bestimmt nicht
die dümmsten, verschwanden für einige zeit und kehrten mit
den insignien zurück. für ihre dichtung ein glück, für ihre seele
verheerend. alles in allem hat heslach bis heute acht vorzüg-
liche dichter erbracht. über zwölf weiteren wölbt sich die nacht.

© Urs Engeler Editor
from: holzrauch über heslach
Basel/Weil am Rhein: Urs Engeler Editor, 2007

[мускат]

ruščina

мускат: прежде чем употребить орех целиком, сосчитай
до трех. выбирай, смех или грех: инсульт или кома.
на колени падай, бей челом. гомеопатически, толченый,
бывало, по четырнадцать часов кряду раскачивал палубу.
а цепануло всех – большинство взаправду писало
стихи. что было неслабо в конце семидесятых

в таком районе, как хеслах: для бледных, филоноватых юнцов
служили лишь лирика да самопальная музыка дыркой, ведущей
наружу из гетто. немногие совершали это без помощи химии,
для прочих мускат оказывался панацеей, вставляя не хуже чем
бензедрин, легко расширяя сознание, к тому же сравнительно
недорогим – он прочно приковывал к столу. однако написанное

далеко превосходило умение. скорее всего, та смело взятая
высота оставляла творца в недоумении: он не разумел своей
поэзии. его поражала изощренность и непростота. большинство
с невозмутимостью продолжало, махнув рукой на проблемы
и попросту наращивая дозу, что, собственно, разрешало
вопрос естественным образом. другие приходили в себя и

с горя строчили малявы – мигрируя, не снискав славы,
в разряд апокрифов – зато остальные, определенно не
самые тупые, выпадали на какое-то время, но уже вскоре
при регалиях возвращались. для их поэзии счастье, но для
души свечи туши. итак, на белый свет хеслах вывел целый
октет корифеев пера. над дюжиной остальных реет мрак.

перевод: Сергей Морейно
Эберхард Хефнер, Ульф Штольтерфот. ЖАРГОН СИНДРОМА D. Русский Гулливер. Москва, 2015

[tollkirsche]

nemščina | Ulf Stolterfoht

tollkirsche: du-verlust, blödheit, abzuck final – trotzdem immer
wieder gerne geworfen, aus einem einzigen grund: inbrunst!
man sagt sich jeden abend: ich kann auch ohne dichten – minu-
ten später ist es passiert. schwarz läuft es dir aus den winkeln,
leicht verschobenen winkeln, erreicht bereits die brust, doch
weiter stopft man nach, endlich gelangt das atropin ins hirn.

mächtiger spin. trächtiger dreh: du kannst die kleinsten wörter
spüren. whorf nennt sie lingual midgets and dwarfs. minimale
gestalten eigenen rechts wie geschlechts. die nun ihrerseits wir-
kung entfalten, aber halt einer anschubvergiftung bedürfen. man
könnte nun blocken: abblend des einen / hochzug des andern –
doch damit schlösse man das „meta“ aus. und hätte nichts, aber

auch gar nichts erreicht. so dauert der erwünschte zustand nur
kurz und schlägt dann ins beschriebne um. es gab eine kleine
wohnung in der müllerstraße, klingeln bei bulfone, in der man
das narkoseende erlebte. übers geschaute tauschte man sich
aus: ins riesenhaft gesteigerte nomen, tatsächlich tätige tun-
wörter, schonungslose prädikationen, blutsyntax mit eigenpuls.

jeder hatte anderes gesehen, aber auf eine ähnliche art. geleb-
ter solipsismus, eine mischung aus ostern und pfingsten. ich
deute hier wiederum an. dann begannen die bilder zu schwin-
den. zurück blieben löcher – die wiesen genau die größe ihrer
bezeichungen auf. dann, mitten ins schönste berichten hinein,
ein klopfen an der tür. draußen stand meistens der mann.

© Urs Engeler Editor
from: holzrauch über heslach
Basel/Weil am Rhein: Urs Engeler Editor, 2007

[белладонна]

ruščina

волчья ягода: утрата «я», деменция, финальный отчет – а вновь
и вновь закидываешься, с одних-единственных щей: влечет!
каждый вечер поешь себе: ведь я мол, в общем-то, поэт и без –
но через минуту хлоп и готово. стекает у тебя из уголков чернота,
слегка запавших уголков рта, течет прямо в грудь, догоняешься
будь что будет, в конце концов, атропин шлет мозг в нокаут.

полнейший аут. чреватый стык: вдруг ты ощущаешь лексемы
ничтожные. лингвогномы и лингводворфы, звал их б. л. уорф.
крохотные созданьица, но тоже с правом и полом. деятельным
нравом, нуждающимся, впрочем, в допороговой интоксикации,
зато вполне управляемые: стираешь одно / проявляешь другое –
правда, при этом блокируешь «мета». и всё бы ничего, да

вот беда, совсем ничего. так что увы, искомый сеанс недолог,
потом сразу облом, крыша едет. существовала квартирка на
мюллерштрассе, звонить соседям, где пережидался остаток
кайфа. там шел обмен мнениями об увиденном: совершенно
однородные члены, весьма сильнодействующие деепричастия,
хитрейшие предлоги, синтаксис крови с собственным пульсом.

каждый видит свое, пусть и похожим образом. предметный
солипсизм, расхожая смесь из нового года и пасхи. я здесь
резюмирую вкратце. теперь образы начинают гаснуть. а тут
остаются дыры – размеры полностью отвечают обозначениям.
теперь, посреди наиболее интересного из сообщений, следует
стук в дверь. снаружи на лестнице обыкновенно ждут.

перевод: Сергей Морейно
Эберхард Хефнер, Ульф Штольтерфот. ЖАРГОН СИНДРОМА D. Русский Гулливер. Москва, 2015

[stechapfel]

nemščina | Ulf Stolterfoht

stechapfel: symptomerinnerung verschwommen. ein ständiges
kommen und gehen. nichtsdestotrotz soll ich die kinder nämlich
nennen. also gut: tanzwut, tobsucht, lachkrämpfe – oft platzt da-
bei die kopfhaut ab. das lappt! und wird begleitet von stechendem
durst. immer ratsam krug most. apfel gegen apfel in stellung ge-
bracht. trink mit bedacht. vermeid es vor allem, den kellner zu

reizen. der guckt schon. spürt einen durst von anderer art. überhaupt
macht man das ganze besser daheim, lädt sich befreundete melisti
ein, beißt rein und weiß den waschraum in der nähe. noch schöner
natürlich im freien. drei plätze – geprüft und für besonders geeignet
befunden: der zwetschgengarten hinter dem schickhardtstraßen-
gesundheitsamt, sehr steil und strengstens verboten, einstieg von

oben, bei nacht. im winter nimmst du am besten den schlitten mit.
ähnlich versprechend, genauso steil und genauso verboten: der wein-
berg oberhalb knodels, mit mittigem sprinkler und hütte für giftler.
die wußte schon der clan zu nutzen. zum dritten, und gleichfalls stark
hängend, aber erlaubt: amoener hag zwischen waldeck und sonnen-
berg, für wirklich alle arten des mißbrauchs empfohlen: hier lagert

die stirn unter birnen, bereitet den apfel der chef. das beste sind ja
die kerne. unstern darüber, sich stetig steigernder zwang. die anderen
orte unterliegen dem bann, bei bösem verkrust und wirkmachtverlust.
ich aber, alleine dem leser verpflichtet, nenne noch drei: faßkeller
unter der sakristei, luftschutzbunker rebenreute und herrn nemsyans
geradezu himmlisches dunkel. auch da ward man manchmal geduldet.

© Urs Engeler Editor
from: holzrauch über heslach
Basel/Weil am Rhein: Urs Engeler Editor, 2007

[дурман]

ruščina

дурман: он же водопьян, воспоминания о симптомах туманны.
постоянные ап-энд-даун. тем не менее, осенних цыплят назову
своими именами. подряд: святой витт, истерия, бред – через
раз череп разрывался напополам. в хлам! часто сопровождается
острой жаждой. кувшин сидра крайне целесообразен. клин
клином. но пей с умом. прежде всего, не выводи из себя

официанта. он вроде прозревает жажду другого рода. вообще-то
такие вещи лучше делать дома, среда дружественна и знакома,
есть, толчок, при этом есть быстродоступный толчок. еще лучше
на чистом воздухе. три площадки – проверены и найдены особенно
подходящими: короче, мирабелевый сад позади лечебницы на
шикхардтштрассе, на круче и под строгим запретом, вход летом

сверху, в ночи. зимой же спортивный спуск на санях. тоже
перспективно, еще круче и не менее заповедно: виноградник
на гребне холма, с центральным поливом и хатой для барыг.
похоже, ее пользовал целый клан. номер три, не столь круто,
зато вблизи: монплезир между вальдеком и зонненбергом,
рекомендовано для всяческих злоупотреблений: тут бросались

кости под грушу, шеф приготавливал плод. шли косточки лучше
всего. но в силу неуклонно растущего насилия тучи сгущались. все
прочие места порицались, подчас чудовищного разброда и шатания.
исключительно из уважения к читателю, я добавлю тройку: бомбо-убежище на ребенройте, его небесное темнейшество г-н немсеян
и винный погреб в одной капелле. иногда и там нас терпели.

перевод: Сергей Морейно
Эберхард Хефнер, Ульф Штольтерфот. ЖАРГОН СИНДРОМА D. Русский Гулливер. Москва, 2015

[durvīs...]

latvijščina | Jānis Rokpelnis

durvīs:
apaļa nakts melns ābols
saliktenis no sliekšņa un klusuma
sirds apaug zvīņām
un aizpeld
sudraba zosāda debesīs
akā sāk zvanīt spainis
un pirksti deg liesām liesmām
kapātām zvaigžņu skujām
nokaisīts gājputnu ceļš

© Jānis Rokpelnis
from: Lirika
Rīga: Atēna, 1999
Audio production: Latvijas Literatūras centrs, 2015

[в дверях...]

ruščina

в дверях:
круглая ночь черное яблоко
комбинация из тишины и порога
чешуей обрастает сердце
и уплывает
небо зябнет. Ведро
начинает звонит в колодце
и пальцы горят жидким пламенем
усыпан рубленой хвоей
путь перелетных птиц

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino). Молния в камне. Rīga:Tapals, 2000

[Mūsu strūklakā sasviesta dārgāka nauda...]

latvijščina | Amanda Aizpuriete

Mūsu strūklakā sasviesta dārgāka nauda,
apsūbējušās skulptūras apzeltītas,
parka osis jau sitas debesu logos
un cilvēki valkā daudz spožākas maskas,
bet dūmakai zem liepām
joprojām ir tava maigā seja
un vakara vientulībai joprojām
ir tava ļaunā seja.

© Amanda Aizpuriete
from: Vēstuļu vējš
Riga : Atēna, 2004
Audio production: Latvian Literature Centre

[В наш фонтан набросали ценнейших денег...]

ruščina

В наш фонтан набросали ценнейших денег,
потускневшие статуи все зазолотились,
парковый ильм стучит в небесные окна
и люди вокруг надевают более яркие маски,
но у дымки под липами 
всё ещё чудесное лицо твоё
и у вечернего одиночества всё ещё
лицо твоё злое.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino). Девичий виноград: Женская поэзия Латвии / Сост. Сергей Морейно. — Rīga: Tapals, 2000.

[Par biežu tiku rakstījusi: beigas...]

latvijščina | Amanda Aizpuriete

Par biežu tiku rakstījusi: beigas.
Ar cigaretes jāņtārpiņu naktī,
ar steidzīgiem un bezmērķīgiem soļiem,
ar nepaceltu klausuli – tā pārklājās
ar svilinošu klusēšanas sarmu.
Mans iemīļotais paraksts: mēmums.
Šorīt
gaiss piebiris ar aukstiem krēslas pelniem
un spogulis pie sienas saplaisājis
kā ledus kārtiņa pār tukšumu.
Un izbadējies kaķis virtuvē
ķer kārnus prusakus.
Kaut varētu
es visu uzrakstīto nodzēst – lai mums paliek
vien tas, kas būs.

© Amanda Aizpuriete
from: Vēstuļu vējš
Riga: Atēna, 2004
Audio production: Latvian Literature Centre

[Я чересчур легко писала: всё, конец...]

ruščina

Я чересчур легко писала: всё, конец.
То светлячком горящей сигареты,
то быстрым росчерком шагов бесцельных,
то трубкой не поднятой — она покрыта
палящим инеем молчания.
Любимый мой автограф: немота.
С утра
остывшим пеплом тьмы подёрнут воздух
и зеркало на стенке в кракелюрах,
как тонкий лёд над пустотой.
И кот на кухне охотится
на тощих тараканов.
О если б выжечь
всё мной написанное — для нас оставив
лишь то, что будет.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino). Девичий виноград: Женская поэзия Латвии / Сост. Сергей Морейно. — Rīga: Tapals, 2000.

[Ar pavasara zaļo tinti parakstos...]

latvijščina | Amanda Aizpuriete

Ar pavasara zaļo tinti parakstos
zem izkūstošās ziemas.
Mūsu krāšņais posts:
no četriem sniegputeņiem – četras sienas
un klavieres, kas nepieder nevienam,
kam atdevies no pirkstgaliem līdz nāvei,
lai es tev ietu līdz pa skaņu taku stāvo
līdz virsotnei, kur pietrūkst elpas,
kur mūsu dzīves ilglaicīgā telpa.
Ar pavasara zaļo tinti parakstos
zem mūsu tikšanās. No sava liktens
Šo strēmeli tu drīksti noplēst nost.

© Amanda Aizpuriete
from: Vēstuļu vējš
Riga: Atēna, 2004
Audio production: Latvian Literature Centre

[Чернилами зелёными весны...]

ruščina

Чернилами зелёными весны
я подпишусь под тающей зимой.
Роскошный тлен мой:
от четвёрки вьюг — к четвёрке стен и
клавишам бездомным, ты до самой
смерти и от кончиков ногтей служил им,
чтобы я шла, как звукоряд, к вершинам
твоей тропой, где и дышать-то нечем,
где наших жизней вечный непокой.
Чернилами зелёными весны
я подпишусь под нашей встречей. Нечем
мне доказать, что подписи верны.

перевод: Сергей Морейно (Sergey Moreino). Девичий виноград: Женская поэзия Латвии / Сост. Сергей Морейно. — Rīga: Tapals, 2000.