Linor Goralik

русский

Aivars Eipurs

латышский

[Ночью, в самом начале...]

Ночью,
в самом начале удивительно тёплого месяца,
он обошёл всех остальных
и велел собираться.
Кто-то был предупреждён заранее.
Большинство — нет.

Сначала он боялся,
что их выдаст
испуганный недоуменный гомон,
дребезжание пыльных шкафов,
истерический перезвон ножей.

Потом это стало неважно.

Перепуганно причитали длинные старые селёдочницы,
плакали ничего не понимающие маленькие рюмки,
утюги столпились в дверях
осоловелым, покорным стадом.
Тарелки метались,
не понимая, как можно бросить
весь этот затхлый скарб —
потемневшие скатерти,
грязные кухоные полотенца,
священные бабушкины салфетки.
Жирная утятница, воровато озираясь,
быстро заглатывала серебряные ложечки.
Солонка трясла свою пыльную, захватанную сестру,
истерически повторявшую:
«Она догонит и перебьёт нас!
Она догонит и перебьёт нас!..»

Он неловко ударил её
деревянной засаленной ручкой.
Она замолчала.

Когда они, наконец, двинулись вниз по пригорку,
вся околица слышала их,
вся деревня смотрела на них из окон.
Когда они добежали до реки,
топот Федоры уже отзывался дрожью
в его тусклых от застаревшей грязи
медных боках.

Задние ряды проклинали его,
скатывались в канавы, отставали.
Средние плакали, проклинали его, но шли.
Передних не было, —
только он,
на подгибающихся старых ногах,
в молчаливом ужасе
ответственности и сомнений.

Когда они всё-таки добежали до реки —
измученные, треснувшие, надбитые, —
он обернулся и сказал им: «Вот увидите,
мы войдём в воду — и выйдем из неё другими».

Но тут река расступилась.

Из: Так это был гудочек
Озолниеки: Literature without borders, 2015
ISBN: 978-9934-14-555-1
Аудиопроизводство: Aquanaut studio (2012)

[Naktī, apbrīnojami siltā mēneša pašā sākumā...]

Naktī,
apbrīnojami siltā mēneša pašā sākumā,
viņš apgāja visus pārējos
un lika posties ceļam.
Kāds bija brīdināts.
Vairākums — nē.

Sākumā viņš baidījās,
ka viņus nodos
tramīgais neziņas troksnis,
putekļaino skapju drebēšana,
histēriska nažu šķinda.

Pēc tam tas vairs nebija svarīgi.

Pārbaidīti vaimanāja garie vecie siļķu trauki,
raudāja neko nesaprotošās mazās glāzītes,
durvīs drūzmējās
samiegojušos gludekļu paklausīgais bars.
Šaudījās šķīvji,
nesaprotot, kā var pamest
visu šo satrunējušo iedzīvi —
nomelnējušos galdautus,
netīros virtuves dvieļus,
vecāsmātes svētās salvetes.
Taukainais pīļu sautējamais trauks, zaglīgi blenžot,
ātri rija sudraba karotītes.
Sālstrauciņš kratīja savu putekļaino, daudzčamdīto māsu,
kura histēriski atkārtoja:
„Viņa panāks un nositīs mūs!”
Viņa panāks un nositīs mūs!...”

Viņš neveikli iesita viņai
ar taukaino koka rokturi.
Viņa apklusa.

Kad viņi beidzot no pakalna devās ceļā,
visa apkārtne tos dzirdēja,
visa sādža skatījās uz viņiem pa logu.
Kad viņi aizskrēja līdz upei,
Fedoras soļi jau uzdzina drebuļus
viņa no sastāvējušiem netīrumiem blāvajos
vara sānos.

Pēdējās rindas viņu nolādēja,
ripoja grāvjos, atpalika.
Vidējās raudāja, nolādēja viņu, bet gāja.
Priekšējo nebija, —
tikai viņš,
uz vecām ļodzīgām kājām
atbildības un šaubu
mēmajās šausmās.

Kad viņi tomēr aizskrēja līdz upei —
nomocīti, ieplīsuši, apdauzīti, —
viņš pagriezās un viņiem teica: ”Jūs redzēsit,
mēs ieiesim ūdenī — un iznāksim no tā citādi.”

Taču tad upe pašķīrās.

No krievu valodas atdzejojis Aivars Eipurs